Резкий звук разорвал пространство. Потом еще и еще. Гулкий удар металлом по металлу. Послышались окрики на неизвестном языке. Рабочие засуетились, убирая шитье под столы. Через пару минут между рядами пошли люди в униформе охранников, гаркая на тех, кто замешкался, и одновременно бросая на столы посуду. Алюминиевые миски, шлепаясь на металлические поверхности, издавали высокий звук, от которого у меня зазвенело в ушах. После охранников по проходам повезли тележки с котлами и металлической посудой. Рабочие протягивали миски, и повар, орудуя двумя половниками одновременно, сноровисто наливал в них вязкое варево бурого цвета. Такая вот раздача по-македонски.

Азиаты достали из складок одежды ложки и жадно набросились на еду. Ели синхронно, так же, как и работали, опустив голову и не разговаривая. Вдруг с правой стороны послышались крики, и туда начала сбегаться охрана, отстегивая на ходу резиновые дубинки. Понеслись отрывистые команды, раздались звуки ударов, но буквально через минуту все смолкло. По проходу между крайними рядами охрана под руки поволокла двух провинившихся, должно быть, не поделивших еду.

Их протащили мимо моего окна, и прежде чем отпрянуть, я разглядел лицо первого таджика. Оно не выражало ни страха, ни агрессии, ни борьбы. Опущенные вниз глаза, ввалившиеся щеки, спутанные волосы. Понурое, безучастное лицо раба, воспринимающего происходящее как данность. Именно так изображали рабов в учебниках по истории рабовладельческого периода. Еще я отметил, что остальные в тот момент даже не повернули в ту сторону головы. Похоже, такие случаи происходили здесь постоянно. Или они боялись быть наказанными за сочувствие?

Снова прозвучал гонг, означавший конец обеда. Охранники собирали миски, а отобедавшие достали из-под столов тряпки и принялись надраивать поверхности, готовясь продолжать. Стоявшая ближе всех ко мне женщина что-то сказала на ухо мужчине рядом и потрепала его по голове. Может быть, это был ее муж или брат. Но тут раздалась гортанная команда и по брусу на потолке визгливо потащились корзины.

Все, что здесь происходило, било наотмашь. Так, как не ударит ни кино, ни пропагандистский ролик. Сколько существовал этот цех? Сколько еще таких цехов было по всей стране? Пространства, описанные в фантастических романах и памфлетах «гринписовцев», оживали у меня перед глазами. Из Таиланда или Индонезии эти люди переместились сюда, в Солнцево. В довольно благополучный район столицы. Сегодня этот классический антикорпоративный миф стал для меня реальностью.

Трое охранников волокли огромную металлическую корзину с мусором, двигаясь прямо на меня. Где-то здесь находился люк мусоропровода. Минут через пять они откроют его, ссыпят содержимое корзины, поймут, что сток забился, и вызовут ремонтников. Те будут тыкать в мусор острыми металлическими щупами и светить фонарями, пока наконец не обнаружат меня. Что будет дальше, когда я окажусь снаружи? Вызовут руководство? Поднимут наверх? Или, посовещавшись, оставят здесь, среди сотен таджиков, узбеков и киргизов? Чтобы информация не распространилась и ситуация не вышла из-под контроля. Чтобы имидж корпорации в глазах потребителей оставался таким же безупречным, ведь «социальная ответственность для нас – не пустое словосочетание».

Додумать эту мысль до конца я не успел. Раздался лязг отъезжающей панели, пол моего карцера начал проседать, и вот уже я, вытянув руки вдоль тела, вместе с кучей мусора полетел дальше вниз. И хотя полет продолжался едва ли минуту, падавшие сверху деформированные куски пластмассы ощутимо били по плечам и голове.

Я упал на гору свалявшегося хлама, инстинктивно откатился в сторону, съехал на спине вниз и приземлился на кучу меньшего размера. Открыл глаза. Отдышался. Медленно поднялся на колени и начал оглядываться по сторонам, как очнувшийся от наркоза. Моя правая рука все это время продолжала судорожно сжимать умолкший сотовый телефон, как пуповину, связывавшую меня с реальностью.

Темнело. Впереди была видна Москва-река, а на противоположном берегу – дома, дороги и фонарные столбы. Там ездили машины и ходили люди. А здесь надо мной зияло жерло мусоропровода, и я стоял на куче, состоящей из выпотрошенных внутренностей плюшевых мишек, собачек, жирафов, говорящих кукол, пластмассовых роботов и тысяч оторванных рук, ног, голов и туловищ. Офисный клерк, выброшенный на помойку вместе со всеми этими останками «мира детства, радости и веселья»…

«…здесь, в “Крахт Энтерпрайзис Солнцево” в очередной раз воплотился в жизнь наш корпоративный девиз: “Производить лучшее. Для человека. Для природы”…»

– Ты просто не представляешь, их там были сотни, – я судорожно опрокинул в себя стакан виски, – сотни людей! В точности таких, о которых рассказывают в своих листовках антиглобалисты. Это была классическая «потогонка»!!!

– Да не трясись ты! – Загорецкий снова наполнил мой стакан. – А ты думал, всех этих плюшевых мышей и медведей кто собирает? Станки? Рабочие в белых перчатках с двумя высшими образованиями?

– Я… нет конечно, я…

Мы сидели на кухне у Загорецкого, в старом доме «сталинской» постройки, приканчивали вторую бутылку «Dewars» и обсуждали мои помоечные приключения на фабрике, от которых я все никак не мог прийти в себя.

– Саша, любая корпорация – это машина пострашнее концентрационного лагеря. По двум причинам. Во-первых, рекламная оболочка делает ее привлекательной в глазах общества, во-вторых – люди находятся в этом лагере по своей воле, еще и зарплату получают.

– Я ухожу… теперь точно.

– А я выхожу, – вдруг глухо произнес Загорецкий.

– То есть?

– На улицу. Читал обращение Тома?

– Читал, ну и что?

– Не хочешь попробовать? – Загорецкий встал, подошел к окну и закрыл форточку, будто боясь, что нас услышат на улице.