— Помните какие-нибудь сны?

Я ежусь на матраце. Так уж получилось, что я кое-что помню. И говорю: «Нет». Зигфрид всегда просит меня рассказывать свои сны. А мне это не нравится.

Когда он впервые заговорил об этом, я ему сказал, что редко вижу сны. Он терпеливо ответил: «Вероятно, вы знаете, Боб, что все видят сны. Но, проснувшись, вы можете не помнить свой сон. Однако если постараетесь, можете и вспомнить».

— Нет, не могу. Ты можешь. Ты машина.

— Я знаю, что я машина, Боб, но мы говорим о вас. Хотите попробовать небольшой эксперимент?

— Может быть.

— Это нетрудно. Держите рядом с постелью карандаш и листок бумаги. Как только проснетесь, запишите все, что помните.

— Но я вообще ничего не помню из своих снов.

— Мне кажется, стоит попытаться, Боб.

Что ж, я сделал это. И знаете, я действительно начал припоминать свои сны. Вначале небольшие фрагменты, обрывки. Я их записывал и иногда рассказывал Зигфриду, и он был счастлив. Он так любит сны.

Я в них особого смысла не вижу... Ну, не вначале. Но потом что-то случилось — я превратился в новообращенного.

Однажды утром я проснулся от сна, такого неприятного и такого реального, что я какое-то время сомневался, сон ли это или действительность, и такого ужасного, что я не осмеливался поверить, что это всего лишь сон. Он так меня потряс, что я принялся его записывать как можно быстрее, записывать все, что мог припомнить. Но тут зазвонил телефон. Я ответил; и знаете, в ту же минуту я совершенно все забыл! Ничего не мог вспомнить! Пока не посмотрел на свои записи. И тут же все вновь встало передо мной.

Ну, когда через день-два я увиделся с Зигфридом, я опять все забыл! Как будто ничего не было. Но я сберег листок бумаги и прочел его Зигфриду. Это один из тех случаев, когда, как мне кажется, Зигфрид доволен собой, да и мной тоже. Он целый час возится с этим сном. Находит символы и значения в каждом эпизоде. Не помню, что там было, помню только, что мне было совсем не весело.

Кстати, знаете, что самое забавное? Я выбросил листок, уходя от Зигфрида, и теперь ради спасения своей жизни не смог бы сказать вам, о чем был тот сон.

— Я вижу, вы не хотите говорить о снах, — говорит Зигфрид. — Хотите поговорить о чем-нибудь конкретном?

— Нет.

Он не отвечает сразу, я знаю, он ждет, чтобы я что-нибудь сказал. Поэтому я говорю: «Можно задать тебе вопрос, Зигфрид?»

— Как всегда. Роб. — Иногда мне кажется, он пытается улыбнуться. Я имею в виду — улыбнуться по-настоящему. Так во всяком случае звучит его голос.

— Ну, я бы хотел знать, что ты делаешь со всем, что я тебе рассказываю.

| 1316 — Очень хорошо, что вы 115,215

| Рассматриваете свой 115,220

| Разрыв с Друзиллой, 115,225

| Как полезный опыт. Боб. 115,230

| 1318 — Я очень здоровая 115,235

| Личность, Зигфрид, 115,240

| Поэтому я здесь. 115,245

| 1319 — IRRAY (DE)=IRRAY (DF) 115,250

| 1320 — Что такое жизнь? 115,255

| Переход от одного 115,260

| Опыта к другому, 115,260

| А когда все изучишь, 115,265

| Заканчиваешь курс, 115,270

| А в качестве 115,275

| Диплома 115,280

| Умираешь. 115,285

— Я не совсем уверен, что понял ваш вопрос, Робби. Если вы спрашиваете о программе сохранения информации, ответ сугубо технический.

— Нет, я не это имел в виду. — Я колеблюсь, стараясь точнее сформулировать вопрос и в то же время удивляясь, почему задаю его. Думаю, это все связано с Сильвией, бывшей католичкой. Я завидовал ей, говорил, что глупо с ее стороны оставлять церковь, особенно исповеди. Внутренность моей головы усеяна сомнениями и страхами, от которых я не могу избавиться. Мне хотелось бы излить их исповеднику. Я так и вижу, как выплескиваю это все священнику, принимающему исповедь, а тот в свою очередь епископу (точно не знаю; в сущности я мало знаю о церкви), и все это доходит до папы, у которого есть специальный бак для боли, страданий и вины со всей земли: а уж оттуда уходит непосредственно к Богу. (В том случае, если Бог существует, или, по крайней мере, существует адрес «Бог», куда можно направлять весь этот вздор).

Дело в том, что нечто подобное я вижу и в психотерапии: местные накопители сливаются в окружные отстойники, оттуда дальше — пока не попадают к психиатрам из плоти и крови, если вы понимаете, что я хочу сказать. Если бы Зигфрид был живой личностью, он не выдержал бы всех страданий, которые изливаются в него. Прежде всего у него возникли бы собственные проблемы. И мои, потому что именно так я от них избавляюсь — передаю их ему. И проблемы других пациентов, которые разделяют со мной его горячий матрац. И он вынужден был бы изливать все это другому человеку, а тот другому, все выше и выше, пока не пришли бы... к чему? Может, к духу Зигмунда Фрейда?