Шрифт:
– Как это?
– Сидят два зайца в норочке, муж и жена, такие пушистые, серенькие, а жена ему головку на плечо положила, ест морковку и ушками об него трется. А он ей говорит...
– "Что ты видишь, дорогая, в этом настенном календаре?" - закончил я вместо него.
– В каком настенном календаре? Никакого настенного календаря там не было.
– Хорошо, прости. Это из следующей главы.
Он отхлебнул из бокала. Видно было, что его обидело мое замечание.
– Они сидят в норочке, едят свою морковку, нежно трутся друг о дружку ушами...
Друг замолчал, отвернулся; я видел, как покраснели и наполнились слезами его глаза.
– А она говорит ему: "Как хорошо, милый, - заговорил он вдруг женским голосом, - что ты выбрал именно эту полянку, чтобы построить нашу норочку... Я никогда еще в жизни не видела такой прекрасной полянки". А он ей отвечает: "Я же все, дорогая, готов для тебя сделать, в лепешку разобьюсь, лишь бы ты была планомерно удовлетворена". Она говорит: "Я как подумаю о наших детишках, так мне прямо сразу плакать хочется". А он ей ласково отвечает и смотрит так, знаешь, сверху вниз: "Милая моя, ты такая прекрасная мать. И я хочу сделать тебе дорогой подарок". "Какой-такой дорогой подарок?" спрашивает, краснея, она. "Этим летом мы поедем отдыхать в Ниццу, ласточка. Я типа уже заказал роскошный номер в пятизвездочной гостинице". Ну, сам понимаешь...
Мой друг отвернулся, отер незаметно рукавом слезы.
– Радость, поцелуи, объятья, ласковые слова... Детишки спят. А в это время, - заговорил он грозно, - наводнение.
Он смотрел перед собой широко раскрытыми глазами. Голову даю на отсечение - он видел это наводнение. Не он сидел сейчас со мной за одним столиком - это была тень, фантом, что угодно: он стоял на той полянке и с немым ужасом следил за вздымающимися волнами.
– И вот волны подкатывают уже к самым краям их норки.
– Голос его стал хриплым от волнения.
– Она спрашивает: "Что это, милый, как будто сыростью откуда-то потянуло?". А тот отвечает: "Речка близко, ветер, видно, с реки".
Мой друг положил голову на руки, спрятал лицо. Я видел, как дрожали его плечи. Я боялся нарушить молчание.
– А она говорит: "А что это ветер так свищет?" - подняв свое залитое слезами лицо, сказал он тоненьким голоском.
– "Не знаю, дорогая, - это уже низким, мужественным, мужским.
– Пойти, разве, посмотреть?" "Да нет, сиди, там холодно". Так сильно она жалела его, - пояснил мой друг дрожащими губами.
– А что потом?
– спросил я осторожно.
– А потом холодная мартовская вода хлынула в норку, - он показал рукою, как страшно хлынула вода в норку, - и...
– Ну, - сказал я, страшно заинтригованный.
– И что было дальше?
– И...
Он крепился еще мгновение, но после упал головой на стол, закрылся руками - и зарыдал, и забился.
Я утешал его как мог.
– Я обязательно напишу такую книгу, - пообещал я, когда мы расставались.
– А таких, как эта, - никогда больше писать не буду.
– Обещаешь?
– спросил он, испытующе глядя в мои глаза.
– Слово писателя, - сказал я твердо.
– Спасибо, старина. Утешил ты меня. Прощай.
– Прощай, - сказал я и как-то невзначай хлопнул его по плечу. Да еще и как хлопнул!
– он, бедняга, едва устоял на ногах.
– Я же тебя предупреждал, чтобы ты меня по плечу больше не хлопал! заорал он, вытягивая шею и настолько широко раскрывая рот, что туда с легкостью можно было бы просунуть небольшую дыню.
– Ты что, забыл, козел?!
– Ничего я не забыл. Давай я тебе лучше расскажу про бедную бабушку, которая заперла свою дочку, когда та была еще совсем маленькой, в сундук и всю жизнь потом кормила ее через дырочку.
Говоря, я пятился и оглядывался, надеясь увидеть кого-нибудь и позвать на помощь.
– Ты не оглядывайся, не оглядывайся, подонок, - сказал он как-то очень нехорошо и первый раз ударил меня по лицу. До того как потерять сознание, я насчитал девятьсот тридцать пять ударов по корпусу и сто семнадцать в лицо.
Таковы эти встречи с читателями. Брат-писатель, избегай ты лучше этих людей, ненадежный народ читатели, жестокий, непредсказуемый. То деньги одалживают - и не отдают, то жен уводят - и не возвращают, то просто-напросто кулаками дерутся...
С другой стороны, писатели и сами народ ушлый. И жен уводят, и деньги забирают, и кулаками дерутся. Сволочь на сволочи.
11
А потом погода испортилась. Она переменилась в один день, и зима кончилась.
Было так: с утра еще я внимательно посмотрел в настенный календарь, и там ясно значилось: ... января ... года. Ошибки быть не могло, потому что я еще и жену подозвал и спросил ее таким подчеркнуто нейтральным тоном: что ты видишь, дорогая, в этом настенном календаре? Жена у нас человек строгий и немногословный. Заглянув в настенный календарь, она, не колеблясь, ответила мне: ... января ... года.