Вся свора преследователей вырвалась из подземной финской бани, где только что кейфовала за подпольным датским пивом, и теперь, улюлюкая, преследовала Пострадавшего:

– Держи ворюгу! Рыбу украл! Держи сучонка! К столбу его! К позорному столбу истории!

Все они бежали голые, огромные, розовые, с открытыми после сауны порами, бежали, сильно работая локтями и ритмично тряся большими, но отнюдь не женскими грудями, они, подземные любители трудовых пятаков.

Он знал, что не уйдет, но мужское достоинство требовало бежать до конца, до самого последнего мгновения, и он бежал вдоль разорванного и смятого пакета из-под молока, как раб вдоль основания пирамиды, падая и задыхаясь, пробирался сквозь рваный капроновый чулок, захлебывался в лужице прокисшего майонеза, прятался за надкусанным огурцом и снова бежал, пока не споткнулся об обглоданное куриное горло и не растянулся в вате с ржавыми менструальными пятнами. Здесь мужское достоинство отлетело от него, и он стал ждать удара, как дождевая лягушка.

– Милый, да успокойся же ты! Не бойся, не рвись! Это я, Алиса! Теперь мы вместе, не бойся, родной!

И наконец-то я увидел действительность. Передо мной стояла золотоволосая Алиса со сморщенным от жалости и брезгливости лицом. Как отчетливо я видел весь ее облик, всю ее одежду: легкий кожаный пиджачок, свитерок под горло, широкие твидовые брюки.

За головой, за спутанными волосами Алисы светился такой естественный, такой родной, любимый и волнующий пейзаж: русский бульвар, русские липы, русские грачи в русских гнездах, быстрые русские тучки в сиреневом небе, не тронутом еще монгольской конницей.

Я расплакался. Любовь моя, нежность моя – Россия, Алиса, Москва! Я опирался спиной о мусорный контейнер. Все вокруг было нормально и просто. Редкие прохожие мелькали в стороне, не обращая на нас внимания. Бесшумная и верная, как собака, воспитанная с щенячьего возраста, стояла рядом с нами Алисина машина. Одна лишь музыка струилась из ее окна – ликующие, но тихие пассажи десятка скрипачей.

– Моцарт, правда? – спросил я сквозь слезы.

– Ну да, ну да, конечно, Моцарт, – быстро проговорила моя любимая. – Менуэт pе мажор.

– Алиса, милая моя, я ведь ничего особенно плохого не сделал! Я только рыбу украл, глупую резиновую рыбу. Я могу даже возместить убытки.

– Да ну тебя к черту с твоей рыбой! – шутливо рассердилась Алиса. Лицо ее разглаживалось от счастья и начинало уже сиять юностью, любовью и океаном. – Ты мне просто надоел уже со своей рыбой! Поедем мыться! Я сейчас тебя в ванне буду мыть, подонок несчастный!

Оказалось, что она ищет меня уже давно по всей Москве и даже ездила в Ленинград и Ригу, где я якобы побывал за это время. Оказалось, что она уже объездила все мои пристанища и отчаялась меня найти. Оказалось, что она увидела меня случайно.

По бульвару бежали три тетки в белых халатах и кричали «украл, украл», а впереди улепетывал человек. Это я и был, тот человек, который улепетывал. Алиса тогда двумя десятками остановила погоню и расправу. Как это ловко, восхитился я, прекратить весь этот кошмар двумя розовыми государственными бумажками. Ты, видно, волшебница, Алиса?

– А ты чучело гороховое!

Я блаженствовал в будозановой пене, а Алиса, в одном лифчике и маленьких трусиках, скребла мою башку, ворчала и фыркала от удовольствия. Большое, видно, удовольствие – скрести вонючую голову любимого человека.

– Где это мы? – спросил я.

– На хате, – сказала она. – Это квартира моей подруги, а сама она уж год как в Марокко.

– Небось немало тут было гостей за этот год? – спросил я.

– Бывали, бывали, – хихикнула она.

– Сволочи! – вскричал я. – Как я ненавижу всех этих скотов, твоих любовников!

– Ну, это уж слишком, – тихо смеялась она. – Почему уж все-то скоты?

– Мерзавцы! Подонки! Как они смели прикасаться к тебе! Если бы ты знала, как я тебя ревную! Неужели ты все еще встречаешься с кем-нибудь из них?

– Завязала, – весело сказала она, накрыла мне голову махровым полотенцем и крепко-крепко стала вытирать.

– И ведь долго встречалась с этими, разными, а? Ногой я вытащил пробку из ванны, пена стала снижаться. Алиса терла мне голову и молчала.

– И подолгу ты встречалась с каждым говнюком? – спросил я.

Она все молчала. Я сорвал полотенце и встал в ванне.

– А по сколько говнюков у тебя было одновременно? По два, по три, по пять?

Она отступила на шаг от ванны. Она смотрела в сторону, и губы ее чуть-чуть дрожали.

– Странные, в самом деле, вопросы, – глухо, не своим голосом проговорила она.

В самом деле, странные, подумал я. Что-то я путаю. Мы с ней вдвоем в ванной, она в трусиках и лифчике, а я голый совсем, и мне уже кажется, что мы прожили долгую любовную жизнь. Будто бы я просто откуда-то вернулся и сейчас ревную ее по полному праву, а ведь мы даже еще и не совсем знакомы. Стыд и нежность охватили меня. Я взял ее руку и приблизил к той части своего тела, с которой она была еще незнакома. Она, будто слепая, провела там пальцами и взяла. Я посмотрел ей в лицо. Глаза ее были закрыты, а губы что-то неслышно бормотали. Еле-еле тихо-тихо я провел руками по ее плечам. Как будто иголочки электричества пронизали ладони. Я перешагнул через край ванны, повернул ее к себе спиной и чуть-чуть подтолкнул вперед.