– А что ты в такую пору искал у Лесничихи?

– Хотел залатать ботинок у брата Мариуцы.

– Ну, ври дальше, - усмехнулся отец.

– Вдруг слышу: стучат в маленькое оконце, что на печи... Тут я вскочил как ужаленный...

– Тебе, значит, чинили ботинок на печи?

Дедушка что-то перестал понимать нынешнюю молодежь. Но тут Никэ не выдержал:

– Митря любовь крутит с Лесничихой!

– Что же ты, коровья образина? Там лижешься, а тут помалкиваешь...

– Ну, стало быть, пошел я открывать. Занавесил окна, засветил лампу. А слов их не понимаю. Тогда они вырвали из газеты портрет Ленина, приладили к стенке. Ага, сообразил я, наши. Но лучше все-таки повести к человеку, который их понимает... Пусть разберется, кто они, чего хотят.

– Трое суток глаз не смыкали, - сказал отец.

– Чего на них уставился? Если смотреть на спящего, проснется, беш-майор!

Я отвел глаза. Разведчики постанывали во сне. То ли от усталости, то ли от тесноты - все четверо уснули на одном топчане.

Когда я был маленький, мать меня иногда спрашивала:

– Что всего на свете слаще? С чем даже самый сильный человек не сладит?

Я тогда думал о всякой всячине: и о тепле, излучаемом печью, и о зимнем солнце, что тускло светит на дворе. И очень удивился, когда мать сказала:

– Сон, дурачок, сон слаще всего и сильней.

Теперь я стоял и смотрел, как спали разведчики, забыв про еду и вино. Только оружие лежало под рукой. Ручной пулемет, словно ставшая на задние лапы собака, упирался двумя металлическими ножками в подоконник. Смотрел во двор, оберегал его. Автоматы лежали возле посудной полки, в углу под тремя иконами.

Сон у человека на войне - заячий. Разведчики проснулись на заре. Вскочили, будто пшеница у них на поле осыпается, будто надо спешить на покос.

День еще не наступил, а гости наши встали, сняли ремни, ватники, гимнастерки и вышли в белых рубахах во двор умываться. Теперь они выглядели, как наши сельчане. Но случилось чудо! Вечером вошли к нам четверо солдат, а утром умываться вышли трое парней и девушка. Я смущался и морщился, когда сливал ей воду на руки и видел ее шею, грудь... Моет, чертяка, иерусалимские колокола!

Дедушка тоже опешил, смотрел слезящимися глазами, как девушка чистит зубы снегом. Женщина - она и на войне женщина.

– Вот и пришли русские!

Не успел дедушка произнести эти слова, как показались немцы. Крались вдоль забора, что-то показывая друг другу на краю села. Отодвинули старика с тропинки, указали на погреб, посоветовали - знаками - спрятаться там.

– Рус... Рус... пиф-паф!
– объяснили они дедушке, мне, а также трем парням и девушке, умывавшимся возле завалинки.

Мы вбежали в дом. Солдаты мигом оделись, затянули пояса, приготовились к бою.

Один разведчик с ручным пулеметом перебрался в каса маре. Пробил отверстие под подоконником с таким расчетом, чтобы держать под обстрелом дорогу между нашим двором и кладбищем. Два полных диска, похожие на плачинты, стояли, прислоненные к стене. Солдат досадливо морщился как от зубной боли: нельзя было открыть огонь преждевременно.

Я выглянул в окно. Кладбище кишело убегавшими немцами. За каждым старым деревом, могильным холмиком пряталось их по два, по три.

– Ну вот, вернулись назад, гусаки проклятые. Подожгут они твой дом, Костаке... А я уже думал, что убрались восвояси.

Мать и Никэ спрятались в дедушкином погребе. Отец сел на завалинку, близ погреба, и караулил. Когда приближался какой-нибудь немец с автоматом, отец кричал:

– Киндер... Киндер!

Беда всему научит! Даже тому, чего сам от себя не ждешь. Вот и наш отец стал изъясняться по-немецки. Лихое было время. Всего несколько дней назад немцы расстреляли дядю Афтене. Вышел подбросить корове охапку кукурузных стеблей. И толкнула его нелегкая надеть серую бурку, похожую на шинель. Оттого и погиб. Упал прямо в коровьи ясли, на охапку стеблей...

Дедушка совсем не остерегался. Видимо, наступает время, когда каждый человек доходит до рубежа и ему все едино. И он уже не боится смерти. Ведь жизнь должна быть наслаждением, не мукой, - говорил дед.

Честно говоря, старик еще потому не прятался, что был на редкость любопытен. Сидел на глиняной завалинке, всматривался: что дальше? По этой же причине и я без конца искал себе работу во дворе. Носил сено лошадям, рубил дрова. Пока отец не схватил меня за руку:

– Я, кажется, проучу тебя, щенок! Не видишь? Не слышишь?

За дедушкиной хаткой гремело "ура", стрекотали пулеметы. Казалось, тысяча дятлов стучат своими острыми клювами по крыше.

В ответ затрещали автоматы из нашего дома. Немцы побежали по садам, сгибаясь под деревьями. Оттуда - в поле. В сторону Хожинешт, Гырбовца.

– Ура!
– не помня себя, воскликнул я. В село пришло освобождение! Солдаты, спавшие у нас, выскочили во двор. Вместе с другими стали преследовать немцев.

– Вот коровьи образины. Потому и тянется три года война... Винтовки-то стреляют мимо.