Шрифт:
Сашка затянулся и эпически сплюнул.
– Оказалось, майор люк задраил, прет себе и прет, ничего с ним не поделаешь. А Коля по морде вездехода сполз и курткой окна ему закрыл. Майор наверх - а Коля его ракетницей по башке. А я солдатика взял, который из кузова рыбкой сорил... Только все равно не засудили его, отмазали вояки. Дело даже завели, штраф хотели им впарить в триста тыщ - а как с гусей вода. Теперь опять он по этим местам шарится. Чуть к ним начальство - они его на заготовки. А сейчас мне точно известно - они начальства ждут...
Она посмотрела на Сашку и впервые, кажется, увидела его каким-то другим взглядом; потом попыталась представить себе своих однокурсников, атакующих вездеход, и поняла, что это не смешно, а даже неприлично отчасти. Но уж они бы нашли, что сказать в свое оправдание. Чего-чего, а слов им всегда хватало!
Она впервые осмелилась обратиться к Николаю:
– А как же вы так смогли - с больной ногой-то?
– Вот так и смог, - обрубил он, не оставляя ей возможности для продолжения разговора.
Шварц встал и хлопнул себя по карманам:
– Ты бы сдерживал, Коля, себя...
Тот промолчал. Сашка достал откуда-то карты и, перетасовав, спросил, явно желая разрядить напряжение:
– Ну что, в "дурачка" сыграем?
Никто не ответил.
– Я по берегу пройду, - сказал Шварц.
Ничуть не расстроившись, Сашка сдал на двоих и, насвистывая под нос какой-то дурацкий мотивчик, тут же выиграл у Николая первую партию.
– Подставляй нос.
Ей неприятно было, что Сашка хлещет по носу проигравшего партнера, а тот терпит, как будто они балбесы какие-то, а не герои.
Они ведь были герои?
Как аргонавты в старину. Наверняка и аргонавты были грубым мужичьем и охальниками.
Николай тем временем снова проиграл. Воодушевленный Сашка не мог сидеть спокойно и, отсчитывая удары по носу Николая, то и дело оборачивался к ней, как бы приглашая разделить с ним радость победы. После каждого удара желтый глаз Николая прищуривался, непроизвольно наполняясь слезой.
Ей стало не по себе.
– Это он ради тебя, - с усмешкой глупо сказал Николай.
– Вишь, как расстарался...
– Знаете что...
Собрав грязные миски, оставшиеся после ужина, она спустилась к реке и тут терла их серым мелким песком, чувствуя, как на глаза навертываются слезы бессилия и обиды. Какого черта этот старый импотент приклеился к ней? Ей-то какое дело до его комплексов?! Но не успела она вымыть и пары мисок, как услышала за собой шаги. Это был Николай. Он шел прихрамывая и, конечно же, молча, держа в руке котелок. У воды он сел - с видимым трудом - и принялся драить песком сначала внутреннее, блестящее вместилище котелка, а потом внешнюю его сторону, закопченную огнем. Она смотрела на его шею - красную и жилистую, как канат, и вид этой шеи почему-то внушал ей все большую уверенность в том, что молчит он нарочно, назло ей, и будет молчать, пока воздух не лопнет от этого молчания.
– Эй, дядя, - вдруг произнесла она.
– А ты чего такой злой?
– Боишься, укушу?
– Нет.
– Тишины боишься, людей боишься, себя боишься.
– Я недобрых боюсь. Вам-то я ничего не сделала, а вы уже с меня пошли шкуру драть, как будто я вам зачет должна сдать по физкультуре.
Николай помолчал.
– Я тебя не виню ни в чем. Только, думаю, не надо тебе было с нами ехать. Очень плохая примета - баба на корабле...
– Ах вот в чем дело!
– попыталась возмутиться она.
– Да, в этом, - упрямо сказал хромой.
Ей надо было уйти подальше от всех, притвориться камушком и смотреть на эту гору весь вечер и всю ночь. А она осталась с этими мужиками, среди которых только Сашка, может, и был счастливым. А остальные были так переломаны настоящим, что один вид ее, вид нетронутый и ничем не опаленный, вид человека, не знавшего боли и к боли не привыкшего, да еще холеного по-московски и по-московски же, без сучков и задоринок, выделанного природой, заставлял этих несчастных беситься. Каждого по-своему.
Один любил своей нелепой любовью.
Другой так же уродливо ненавидел...
Как же она сразу не поняла?
Секунда длилась как вечность.
– О господи, - вскрикнула она и, бросив посуду, побежала вдоль реки.
V
Она шагала вдоль берега, не разбирая дороги, ослепленная обидой и окончательно потерявшаяся и, быть может, взаправду потерявшаяся бы в этой стране, ибо она не помнила себя и не знала, куда шла, как вдруг тяжелый плеск и шумное мокрое дыхание какого-то крупного существа остановили ее. Волна мурашек пробежала от затылка до пяток. "Одна по лесу не..." - так говорил Мальцев. Медведь?!