– Сестрица, милая, ну скажите мне, скажите, пожалуйста, что я говорила, выходя из наркоза?

– А я и не помню. Что-то из классической литературы. Что-то религиозное...

Так и есть, про Вронского. Про полковника с глазами архангела. Неужели не только подумала, но и вслух сказала "люблю"? Почему-то это казалось важным...

Боль прорезалась. Восторг проходил. Черт знает, что я могла найти в этом баллоне?

Застонала. "Больно?" - спросила сестра. "Очень". Она сделала мне укол. Потом все спуталось.

Проснулась. Раннее розовое утро. Что такое хорошее произошло? Ах, да: операция позади.

Лежащая напротив женщина-гора (вчера она казалась шкафом) заговорила:

– Возмутительное, ну просто возмутительное обслуживание! У меня серьезный перелом, тяжелое состояние, чувствую - наступает клиническая смерть, а они - ноль внимания, фунт презрения!

Голос - плаксивый, жеманный, очень дамский. Трудно поверить, что вчера он нес ругательства...

– Вы подумайте, тот мясник, кто меня оперировал, даже не появился! Нет, к такому обслуживанию я не привыкла! Прошлый раз, когда я с менее серьезной травмой лежала в...

Она назвала больницу, одно упоминание которой должно было меня ошеломить, но не ошеломило (слышала его в первый раз). Соседка стала рассказывать, какое "там" легендарное обслуживание: "День и ночь, день и ночь у моей постели двое персональных дежурных: сестра и нянька. Только издам звук, ползвука - бегут!"

Терпеть не могу, когда о лечении говорят "обслуживание". Спросила не очень любезно:

– А за что это вам такой почет?

– Как за что? Я теща такого-то (она назвала совсем неизвестную мне фамилию). Уж если таким, как мы, не оказывать внимания, кому же его оказывать?

– Всем больным.

– Утопия!

Я ее ненавидела, несмотря на боль, распластанность, слабость. Классовой ненавистью, как это ни странно в нашем обществе! Кого-кого, а их-то должны обслуживать по высшему разряду! Крупных работников, их жен, их детей, их тещ... И вдруг мысль: а я-то со своим "я сама врач!" разве не на особое внимание претендовала? Черт меня побери, конечно, на особое! Так что заткнись и лежи, сказала я себе.

А она все говорила. Перешла на питание. Попросту помои - иначе не назовешь. "Мой Джек в рот не взял бы!" (Джек, видимо, собака.)

– Пусть покушаю умеренно, - говорила соседка, - но на высоком уровне.

Боже, как я ее ненавидела! Это была первая больная, которую я ненавидела. А ведь говорила себе и другим, что люблю больных. Полно, так ли? Любила, но "больных вообще", а не каждого в отдельности. Их отношение ко мне. Любила, в сущности, только свою работу. Ее азарт, поглощенность, страсть. Работа - мой кумир, мой Молох всепожирающий. Не слишком ли много принесла я ему в жертву? Поздно раздумывать. Жертва принесена...

Отворилась дверь. Вошел Михаил Михайлович, "автор сустава", который меня оперировал. Осведомился о самочувствии. "В норме, спасибо". "Что-нибудь нужно?" - "Ничего". (Только бы не походить на соседку!) - "Ну, теперь пойдете на поправку".

Как-то усиленно бодро он говорил. Вспомнила свои собственные усиленно-бодрые речи у постелей больных, когда была человеком, а не "историей болезни номер такой-то...". Почудилось мне, что не все со мной было в порядке. Но ничего не спросила.

Михаил Михайлович любезно потрепал меня по руке и собрался уходить.

Кислый голос соседки:

– Профессор, а я? На меня вы не обращаете внимания?

– Простите, вы не моя больная. Вас оперировал Владимир Степанович, по своей методике. Он, вероятно, зайдет вас проведать. А вы на что жалуетесь?

– Боли, боли и боли. Вся кругом в болях.

– В первые дни после операции это неизбежно. Придется потерпеть.

– Но это бесчеловечно - заставлять больного страдать! Снимите боли, для чего же вы существуете?

– Позвольте знать мне самому, для чего я существую, - сухо сказал Михаил Михайлович и покинул палату.

Всей душой я была на его стороне...

– Сестра!
– закричала соседка.
– Немедленно вызовите Владимира Степановича.

– Владимир Степанович на операции. Когда кончит, он к вам зайдет.

Сама вежливость. Вежливая враждебность.

– Мясник!
– закричала соседка.
– Он, видите ли, на операции, а я должна терпеть! Нет, я этого так не оставлю! Они у меня попляшут!

Я чувствовала: еще немного - и я задохнусь. Зато колебания между двумя сторонами преграды кончились. Я целиком была там, со своими. Какие бы они ни были. Даже с малосимпатичным Михаилом Михайловичем. Уже не говоря о Владимире Степановиче - он несколько раз заходил к соседке, великан-богатырь с древнерусским бородатым, спокойным лицом, какой-то Добрыня Никитич или Вольга Святославич. Удивительные у него были руки большие, длиннопалые, руки умельца, артиста тонкой работы; каждый палец жил своей особой, талантливой жизнью. Каждый раз, когда он приходил, я любовалась на его руки. Это помогало мне не слышать вздорных претензий соседки.