– Так это же мент, Свист!
– радосто и возбужденно проговорил второй амбал.
– Бля буду, мент! Усы, паскуда, нацепил и думал, что мы его не узнаем.
– Его огромный нос-ладья задергался, будто почувствовал приближение навигации.

Его внешность мне и впрямь показалась знакомой. Когда-то давно наши линии жизни на короткое время пересекались. Определенно. Попытался вспомнить - где и когда? Но вспомнить не смог. Посмотрел на Романа. Лицо его было по-дауновски спокойным и безмятежным. И это вселило уверенность.

– Ходют тут разные, - проворчал я. И, подняв глаза на фиксатого, спросил: - Чего тебе надобно, сирый? С такой харей вкалывать надо или воровать, а не побираться да пиво по столам сшибать.

От подобного нахальства фиксатого явно заклинило. Жирное его лицо вызрело до ярко-малиновой спелости. Он лупил на меня зенки, силился понять - что же происходит? Но ничего не получалось. По его твердому убеждению, я от одного только его вида должен был натрухать в штаны и молить о прощении. А вместо этого я имею наглость над ним издеваться. Его огромная лапища нашарила на столе кружку и та вмиг из предмета дружеского застолья превратилась в грозное оружие.

– Ты это кому, сука?!
– наконец выдохнул он.
– На кого?! Да ты меня... Да я тебе!
– И стал медленно поднимать кружку.

Но воспользоваться ею до конца не смог. Рома стремительно вскочил, перехватил его руку и с силой дернул на себя, подставив бедро. И огромная туша мастодонта, совершив красивейшее и изящнейшее по исполнению сальто-мортале всей своей массой обрушилась на стол. Тот не выдержал тяжести, ножки его разогнулись, он распластался на полу и стал походить на здоровущую черепаху. Только вместо черепашьей головы была ревущая, будто изюбр во время гона, голова фиксатого. Малыш наклонился и локтем ударил бугая в позвоничник чуть ниже шеи. Рев сразу перешел в бессвязное бормотание, означавшее, что фиксатый потерял всякий интерес к происходящему.

Приятель Свиста, мой давний клиент, которого я так и не вспомнил, следил за происходящим с открытым ртом и никак не мог врубиться - что же, в натуре, произошло, почему кореш лежит на полу, как последний фраер и все такое?

Малыш повернулся к нему и спросил:

– Ты тоже хочешь?

– Не, не хочу, - откровенно признался тот, трусливо прядя ушами и отступая.

– Тогда пошел вон.

– Ага. Понял, - подхалимски осклабился тот и, повернувшись, позорно бежал с поля боя.

А Гундявый мучился переживаниями, будто согрешившая монашка угрызением совести, смотрел на Малыша, как кролик - на удава, понимая, что ничего хорошего ему от того ждать не приходится. Он хотел было последовать примеру моего бывшего клиента, но его подвели ноги, напрочь отказав слушаться. И теперь он стоял жалкий, гнусный, противный, как живой памятник-назидание всем стукачам на свете, и обреченно ждал своей участи.

– А что с этим делать, босс?
– спросил Роман, кивнув на Гундявого.

– Бери с собой, Малыш. Он нам ещё понадобится, - ответил я, вставая. Повернулся к Тяте.
– Извини, Шурик, за порушенный вечер. Но, видит Бог, ни мы в этом виноваты.

– Да кто ж знал, в натуре, - ответил тот ошарашенно, будто извиняясь за случившееся.

– Впредь будешь более разборчив в выборе знакомств.

– Это конечно, - согласился Тятя.

– Ну, будь здоров и не кашляй!

– Покедова.

Шилов сграбастал Гундявого, сунул его под мышку и направлися к выходу. Тот, не оказывал ни малейшего сопротивления. Я направился вслед за ними, сопровождаемый хмурыми, злобными, одобрительными, снисходительными и прочими взглядами завсегдатаев бара.

Роман бросил Гундявого, будто баласт, на заднее сидение "Мутанта", сел рядом. Я завел мотор и мы медленно покатили в сторону Оби. Выехав на Большевистскую, направил своего "динозавра" прочь из города. Минуты через три раздался жалкий, обеспокоенный голос Гундявого:

– Что вы хотите со мной сделать?

– Как что?!
– очень я "удивился" самой постановки подобного вопроса. Башку открутим и в Обь. По-моему - это будет справедливо. Как ты считаешь, Малыш?

– Очень даже справедливо, босс.

– Нет-нет, вы этого не можете!
– жалобно захныкал Гундявый.

– Еще как можем. Такова участь всех стукачей и предателей. А ты считаешь, что за свое паскудство заслуживаешь иной участи? Если это так, то спешу заверить - ты глубоко ошибаешься и Малыш очень скоро тебе это докажет.

– Не надо, прошу вас!
– захлюпал носом наш "герой", давясь соплями. У меня мама... Она этого не переживет!

– Мама!
– передразнил я его.
– Ты никак нас разжалобить хочешь? Не выйдет. Что же ты, негодник, о маме не вспомнил, когда закладывал нас этим плохишам? Нет, за все отвечать надо. Иначе в мире будет такой бардак, что ни приведи Господи. Я правильно говорю, Малыш?