— Вы вполне уверены, что гробница была пуста? — Тургут уже задавал этот вопрос, но, видимо, не смог удержаться от повторения.

— Совершенно уверены. — Я оглянулся на Элен. — В чем мы не уверены, так это в том, что услышанный нами звук был произведен убегающим Дракулой. Снаружи к тому времени, вероятно, совсем стемнело, и он мог свободно передвигаться.

— И менять облик, если легенды не лгут, — вздохнул Тургут. — Проклятие его глазам! Вы едва не поймали его, друзья мои. Стража Полумесяца за пять веков существования ни разу не была так близка к успеху. Я невероятно рад, что вы уцелели, но ужасно огорчен, что вам не удалось его уничтожить.

— Как вы думаете, куда он мог направиться? — Элен подалась вперед, глаза ее потемнели.

Тургут погладил подбородок.

— Понятия не имею, дорогая моя. Он способен перемещаться быстро и на большие расстояния, но я представления не имею, какое место он мог избрать. Уверен, такое же древнее, тайное убежище, не потревоженное веками. Несомненно, изгнание из Светы Георгия — тяжелый удар для него, но Дракула не может не понимать, что теперь его не оставят без охраны. Я отдал бы правую руку, лишь бы узнать, остался он в Болгарии или покинул страну. Думаю, границы и политические разногласия для него не преграда.

Доброе лицо Тургута непривычно омрачилось.

— Вы не думаете, что он последует за нами? — Элен спросила это очень просто, но что-то в наклоне ее плеч подсказало мне, с каким трудом далась ей эта простота.

Тургут покачал головой.

— Надеюсь, нет, мадам профессор. Подозреваю, что у него есть причины опасаться вас обоих. Ведь вы настигли его в убежище, которое никому не удавалось открыть.

Элен молчала, и мне не понравилось сомнение в ее глазах. И Селим Аксой, и миссис Бора с особой нежностью поглядывали на нее. Мне подумалось, что они дивятся, как мог я позволить девушке ввязаться в такую опасную авантюру, пусть даже нам и удалось выйти из нее живыми.

Тургут повернулся ко мне.

— Я искренне огорчен судьбой вашего друга Росси. Жаль, что мне не удалось познакомиться с ним.

— А я уверен, что вы понравились бы друг другу, — искренне сказал я, взяв Элен за руку.

Каждый раз при имени Росси глаза у нее влажнели, и теперь она отвела взгляд, чтобы скрыть их блеск.

— И с профессором Стойчевым я бы с удовольствием познакомился. — Тургут вздохнул и отставил чашку на медный столик.

— Это было бы замечательно, — улыбнулся я, представив, как эти двое обмениваются мнениями. — Каждый из вас узнал бы много нового об Оттоманской империи и средневековых Балканах. Может, когда-нибудь вам и удастся встретиться.

Тургут покачал головой.

— Не думаю. Барьер между нами высок и колюч — как и прежде, между царем и пашой. Но если вам случится увидеть его или вы будете ему писать, обязательно передайте ему мое почтение.

Я с радостью пообещал.

Селим Аксой обратился к Тургуту с просьбой задать вопрос, и тот серьезно выслушал его.

— Мы хотели бы знать, — сказал он затем нам, — не удалось ли вам, среди хаоса и опасностей, увидеть книгу, о которой успел сказать вам профессор Росси, — кажется, «Житие святого Георгия», да? Что, болгары забрали ее в Софийский университет?

Элен умела иногда рассмеяться совсем по-девчоночьи, и я едва удержался, чтобы не расцеловать ее при всех. С минуты, когда мы покинули гробницу Росси, она редко улыбалась.

— Книга сейчас у меня в портфеле, — объяснил я ее смех. Тургут так опешил, что только минуту спустя вспомнил о своих обязанностях переводчика.

— И как же она туда попала?

Элен молча улыбалась, так что объяснять пришлось мне:

— Я сам вспомнил о ней, только когда мы оказались в номере софийской гостиницы.

Нет, полной правды я рассказать не мог, и пришлось изобрести приличный вариант ее.

А настоящая правда состояла в том, что, когда нас наконец на десять минут оставили наедине в комнате Элен, я первым делом обнял ее и целовал ее продымленные волосы, прижимал к себе, чувствуя сквозь ткань перепачканной одежды ее тело как часть своего — платоновскую недостающую половинку, подумалось мне, — и, кроме потрясающего счастья быть живым, прижимать ее к себе, чувствовать ее дыхание на своей шее, ощутил какую-то необъяснимую неправильность в ее теле, какой-то твердый выступ на нем. Я отстранился и пристально взглянул на нее. Элен приложила палец к губам, напоминая: комната, скорее всего, прослушивается.

И тут же она направила мои руки к пуговицам своей блузки, ставшей грязной и мятой после наших приключений. Не позволяя себе задуматься, я расстегнул и стянул ее. Я уже говорил, что в те времена женское нижнее белье было гораздо сложнее нынешнего, с множеством потайных проволочек, крючков и странных принадлежностей — настоящая внутренняя броня. Под ней, завернутая в носовой платок и согретая теплом тела Элен, была книга: не огромный том, представившийся мне, когда я слушал Росси, а томик не больше моей ладони. Деревянный, обтянутый кожей переплет был щедро позолочен и усажен изумрудами, рубинами, сапфирами, лазурью, прекрасными жемчужинами — словно миниатюрное звездное небо, усыпанное самоцветами, ради того чтобы почтить лик святого, помещенный в центре. Тонкие византийские черты древнего портрета выглядели так, словно были написаны не далее как на прошлой неделе, а расширенные, грустные глаза, прощающие дракона, будто следили за мной. Над ними тонкими дугами поднимались брови, нос был прямым и длинным, а рот — горестно суров. Портрет поражал объемностью, полнотой, реализмом, каких я не видел прежде в византийских картинах. Он казался скорее римской древностью. Если бы я не был уже влюблен, то сказал бы, что это самое прекрасное из виденных мною лиц: человеческое и в то же время небесное — или небесное, но также и человеческое. По вороту одеяния шли тонко выписанные слова.