В другом конце комнаты была еще дверь, Робин шагнул к ней и распахнул. За дверью была маленькая комнатка, обставленная как часовня, алтарь с крестом, а перед алтарем священник в облачении. Он поклонился.

Робин встал передо мной и взял за руки бережно, словно я — фарфоровая.

— Не знаю, дражайшая госпожа, — о, моя милая, любимая! — позволительно ли сказать, что я вручаю вам то, что считаю самым после вас дорогим — мою жизнь, мою любовь, мою верность, — или что, вручая, я льщусь приобрести, в болезни и здравии, вашу бесценную особу…

Я потянулась к нему, как цветок к солнцу.

Священник снова поклонился и ушел, прикрыв дверь и оставив нас одних. Робин притянул меня к себе. Его поцелуи были целомудренны, как лед, но аромат его волос горячил мне кровь.

Как во сне, как танцоры в медленном контрдансе, мы обнялись, словно в первый раз.

Его пальцы, будто не узнавая, скользили по моему лбу, его губы касались моих век легко, словно колибри. Как сладко было целовать мягкую поросль усов, шелковистую ямочку под нижней губой! Он грубо провел рукой по моей шее, уверенно двинулся к груди, вниз по животу. Поцелуи его делались жестче, горячее, поцелуй за поцелуем, пока мы, задыхаясь, не отпрянули друг от друга.

Я купалась в радости, желание пьянило. Едва ли сознавая, что делаю, я нащупала драгоценные застежки на его камзоле. Я хотела видеть его, осязать — сейчас.

— О, мадам… Елизавета!

Он легко скинул камзол, стянул через голову тонкую батистовую рубаху. Кожа у него была гладкая, шелковистая, торс — безупречный, словно у героя, у бога. Я потянулась ослабить металлические застежки на остром мысу своего корсажа.

Он нежно рассмеялся.

— О нет, любимая! — прошептал он. — Это работа не для королевы! Мне придется побыть вашей горничной!

Он терпеливо вызволил меня из тугой шнуровки, снял корсаж, робу, рукава с буфами. пока я не осталась перед ним в одной сорочке, словно служанка.

Он умело отыскал шпильки в моей прическе, волосы рассыпались по плечам.

— Моя любовь — моя королева, моя владычица!

Он мягко потянул меня на подушки. Теперь его руки скользили по моей груди, лишь тонкая льняная сорочка отделяла его пальцы от моей кожи. Я сгорала от вожделения, мои соски заострились от его ласк, его поцелуев. Он развязал ленту у меня на шее, потянул сорочку вниз, так что я вся оказалась у него на виду.

— О-о-о… — Дыхание с хрипом вырывалось из его горла. — Смотрите, мадам, смотрите…

Я всегда переживала, что у меня маленькие груди, завидовала пышнотелым грудастым теткам вроде Эми и Леттис. Но сейчас, видя Робинов восторг… Медленно, медленно ласкал он мои груди, так что я уже дрожала, задыхалась, рыдала, но не от горя, не от горя…

Внезапно меня охватил страх, я заметалась в его объятиях, застонала…

— Ш-ш-ш, милая, смотри — я разденусь первым, это совсем не страшно.

Он стянул чулки. Его тело сияло, как мраморное, от его красоты у меня перехватило дыхание.

О, мужская краса, жаркая, напряженная, сильная…

Одну за другой он снял с меня нижние юбки и сорочку, так что мы оказались на клумбе из благоуханного льна и кружева. Он гладил мое тело, отзывавшееся на его ласку, трепещущее от желания. Закрыв глаза, я чувствовала, как его руки, его губы скользят по моему животу, замирают в треугольничке золотистых волос…

Я задыхалась на вершине неведомого прежде блаженства — я и не знала, что такое бывает, откуда оно берется…

И вот его тело, его мужское тело, длинное, гладкое, мускулистое…

Он раздвинул мне ноги и вошел в меня бесконечно нежно, шепча:

— Моя королева, моя жена.

Один раз я вскрикнула от острой боли.

И сразу словно судорога свела меня, в глазах потемнело, я была как в облаке — невыразимом, невообразимом.

Любовь в облаке…

Я лежала умиротворенная, окутанная белой дымкой блаженства.

— Любовь моя?

Его глаза так близко от моих — словно синие озера блаженства, родники неисчерпаемой радости. Я поняла — он тоже умиротворен.

Жребий брошен.

Я — его женщина, так было всегда, теперь так будет вечно.

И вот-вот стану его женой.

Мы медленно подобрали одежду, ласково помогли друг другу одеться, словно сельские супруги, а не господин и госпожа, в жизни не застегнувшие собственной пуговицы. Наконец мы были одеты. Застегивая на нем воротник, я со вздохом поцеловала его в шею, а он в ответ — поцеловал меня, защелкивая замок жемчужных подвесок.

— Последнее объятие до свадьбы?

Он обхватил меня руками.