И ни разу не упрекнул меня за тот день, когда я принадлежала ему и все же не ему — когда взяла, но не отдала, или отдала, но не согласилась взять.
Никогда ни он, ни я об этом не говорили.
Мы никогда больше не целовались, не любезничали, не переглядывались, не выказывали любовь губами, руками, речами или игрой на лютне — никогда не играли на девственных вирджиналах или на страстных мандолинах.
Я знаю, что осталась царить в его сердце. Но с этого дня я утратила право в его сердце читать.
А мир потемнел и рушился. Ледяные военные ветры прогнали сладкую весну нашей любви. Я глядела в зеркало с растущим неудовольствием, зубы ныли почти беспрестанно.
