За спиной Али глухо бубнил хозяин караван-сарая, рассказывая Юсуфу о драке между янычарами и погонщиками. Кажется, один купец остался без зубов, а другому раскроили череп, трахнув головой о столб навеса. Теперь он нескоро встанет на ноги. Но не нужно, чтобы слава об этом побоище покатилась по караванным тропам вместе с жадными торгашами, их охранниками-дураками и тупыми погонщиками мулов.

— Юсуф! — не оборачиваясь, позвал Али.

— Да, ага!

— Прикажи этим ослам молчать!

Чернобородый Юсуф оттащил хозяина караван-сарая в сторону и заговорщически прошептал:

— У тебя вчера останавливался страшный разбойник. Скажи, чтобы никто не болтал языком, не то лишится головы, если помешает нам поймать его!

— Машшалах! — Хозяин хлопнул себя по ляжкам и засеменил к караванщикам, чтобы передать им потрясающую новость и приказ аги.

Али плюнул на третий кружок и долго смотрел, как стекает по глинобитной стене тонкая струйка слюны. Проклятый шпион! Какому знаку верить? Гнать в столицу следом за урусом или ждать новых вестей от шпиона? Чтоб его забрал ангел смерти Азраил!

А как расхваливали этого ловкого проходимца, обещая, что он все сделает в самом лучшем виде и никто ни о чем не догадается. Действительно, догадаться трудно! Тут нет обмана, но и толку нет никакого! Когда все хорошо начинается, всегда нужно быть начеку и ждать неприятностей. Ладно, в конце концов, любую неудачу можно свалить на хваленого шпиона: пусть он и отдувается за все перед грозными очами Фасих-бея, поверившего в его способности. Вернее, поверившего похвалам хозяина шпиона, приплывшего из Кызыл-Элме, притащив за собой эту гнусную тварь, готовую прикинуться кем угодно. Наверно, хозяин тоже не далеко ушел от своего слуги.

Сзади почтительно кашлянул Юсуф, и Али обернулся:

— Чего тебе?

— Прикажешь остаться здесь, или поедем дальше?

Али задумался: хочешь не хочешь, а пока приходится полагаться на шпиона и тащиться за ним по пятам. В любом случае все дороги уруса приведут его в Стамбул. Вот только не опоздать бы и приехать в столицу одновременно с ним, чтобы успеть предстать перед Фасих-беем.

— Ты как следует расспросил хозяина?

— Да, эфенди, — поклонился Юсуф. — Мы идем по следу нужных людей. Ошибки нет. Они вчера были здесь.

— Хорошо. Пусть стражники немного отдохнут, но лошадей не расседлывать! Скоро мы снова будем в пути.

— Да, эфенди.

Али еще раз оглядел знаки на стене и медленно поплелся в приготовленную для него комнату. Придется, видно, выслать вперед дозор, чтобы сообщали о каждом шаге проклятого уруса, поскольку надежды на шпиона нет. Так и дотянемся до столицы, а там Фасих-бей укажет, где и когда захлопнуть западню…

В пыточной пахло сырым деревом, каленым железом и кровью. По стенам плясали черно-багровые тени от горна, у которого возился Пахом — пожилой, но еще крепкий мужик с широкой грудью и короткой, как у кузнеца, бородой. Натянув длинные, почти до локтей, рукавицы из толстой кожи, он калил на огне клещи и крючья.

В углу, сжавшись так, словно ему было холодно, сидел на лавке Никита Авдеевич в накинутом на плечи темном кафтане. Насупив кустистые брови, он мрачно разглядывал привязанного к столбу пленника, привезенного Иваном Поповым из-под Смоленска. Рубаху с пленника содрали, обнажив его до пояса. Руки стянули тонкими сыромятными ремнями. От страха Данила сильно потел, и его кожа блестела, будто смазанная салом. К запахам пыточной начал примешиваться терпкий запах давно не мытого человеческого тела. Бухвостов недовольно морщился, но терпел.

У дверей, положив ладонь на эфес огромной деревянной сабли, важно прохаживался горбун Антипа, лукаво улыбаясь одному ему известным мыслям. Данила поднял голову, поглядел на горбуна, потом перевел взгляд на Никиту Авдеевича и, не в силах удержаться, стрельнул глазами на раскалившиеся в огне клещи и крючья. Зло заскрипев зубами, он рванулся, но ремни держали крепко. Пленник глухо застонал и в бессильной ярости притопнул босыми пятками — сапоги с него стянули стрельцы, хмуро приговаривая при этом, что покойничкам обувка ни к чему. На том свете и босых принимают, а из пыточной, вестимо, одна дорога: на погост.

Глядя, как мечется привязанный к столбу Данила, горбун беззвучно рассмеялся. Никита Авдеевич неодобрительно покосился на шута и щелкнул пальцами. Пахом бросил раздувать горн, стянул рукавицы и медленно направился в угол, где стояла большая кадка с водой, и валялся кучей всякий хлам. Порывшись в нем, он вытащил две палки, обмотанные на концах просмоленной паклей, и зажег факелы. Пленник посерел от страха, ожидая, что его сейчас прижгут, но палач воткнул факелы в кольца на стене, и сразу стало светлее.