— Не обманывайся на мой счет, Мередит, — сказал Квинн мягко, словно догадавшись, о чем она думает, — не думай, что я кто-то, кем на самом деле не являюсь. — Он помолчал и заговорил снова: — Когда я вернулся в Луизиану, меня настолько переполняла ненависть, что я был близок к самоуничтожению.

А потом я встретил Кэма и увидел, что во многом он был зеркальным отражением такой же ненависти и ярости. Просто мы с ним нашли выход этим чувствам. Каждый беглец, которому мы помогаем, — это вызов, это удар по системе, допускающей бесчеловечность во имя выгоды, против такого закона и даже религии. — Он сделал паузу. — Я не из благородных побуждений это делаю, — продолжал он жестко. — Это не альтруизм, это месть, простая месть. Мне нравится водить их за нос, но я не могу рисковать тобой.

Мередит поняла, что он предупреждает ее, чтобы она не заблуждалась на его счет, пытаясь увидеть в нем рыцаря в сияющих доспехах, какими, — как она ему однажды призналась, — ей представлялся когда-то Квинн. Может быть, он и сам верил в то, что говорил ей сейчас. Но она не верила. В нем было слишком много нежности. Это говорило об отзывчивой душе, о способности сострадать другим, хотя он пытался спрятать эти черты под надменностью и напускным безразличием. Даже сейчас, после того, как он сделал ей предложение, Квинн старался держать между ними дистанцию. Он ни на минуту не забывал об осторожности, чувство самосохранения доминировало над всеми другими чувствами, и Мередит подумала — а будет ли он когда-нибудь принадлежать ей до конца? Она проглотила комок в горле, поняв, что примет все, что он ей предложит, все, что сможет ей предложить.

Она почувствовала напряжение в его руках и, протянув свою, коснулась шрамов на его спине. Ее пальцы легко пробежали по ним, и Квинн опять застыл. г Он взглянул в ее лицо и увидел в нем страдание, в ее глазах стояли слезы. Она плакала по нему. На минуту он пожалел, что рассказал ей так много. Слава Богу, что он не рассказал ей всего, всю историю, горькая развязка которой навсегда осталась в его памяти. Он не имеет права позволить ей вынести такое.

Квинн вытер слезу со щеки Мередит.

— Не надо, любовь моя, — все прошло, и теперь у меня есть ты.

Чтобы отвлечь ее, он начал целовать ее шею и скоро отвлекся и сам. С новой настойчивостью его рука заскользила по ее телу, будто заявляя на него свои права. Его желание, отчаянное желание его сердца сделало поцелуй более резким, чем обычно.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— И я люблю тебя, — ответила она тоже шепотом. — И всегда буду любить.

— И ты поедешь со мной?

— Куда угодно, — ответила она.

Кэм и Дафна шли по маленькому кварталу, состоящему из домиков, в которых жили многие свободные цветные в Каире. Большинство мужчин работало в порту, перегружая товары с пароходов, ходящих по Миссисипи, на пароходы, которые ходили по реке Огайо, и наоборот. Женщины в основном работали прислугой в семьях торговцев и мелких чиновников. Это был бедный район, но жители, гордясь ста— • тусом свободных людей, содержали свои домишки и крохотные садики в образцовой чистоте и порядке.

Чтобы добраться до Каира, Кэм провел три дня в седле” В Цинциннати он приобрел сильную выносливую лошадь, на морде которой, однако, было написано полное безразличие, и ехал вдоль реки, избегая заворачивать в города и поселки. Раньше ему уже приходилось ездить одному, и у них с Квинном был разработан план на случай, если Кэма задержат. В случае поимки Кэма Квинну грозила бы неприятность, так как станет известно, что его раб разъезжает один. Так что если бы Кэма остановили или задержали, он должен был бы говорить, что он беглый раб, и умолять не отправлять его хозяину за объявленное вознаграждение. Все дело было в вознаграждении. И Квинн, и Кэм знали, что никто не решится поднять руку на собственность, тем более такую дорогую.

Но Кэм вовсе не хотел, чтобы его останавливали. За годы, проведенные с Квинном, он многому научился, в том числе и играть разные роли — и забитого раба, что было ему очень трудно, и уверенного в себе свободного человека. Когда они с Квинном бывали на Севере, Кэм иногда рассказывал в небольших компаниях о том, чем он занимается. Это давалось ему с трудом. Наверное, ему всегда будет трудно говорить об этом. Но он понимал, что это очень важно. Об этом необходимо было рассказывать. Хотя книги типа “Хижины дяди Тома” подогревали антирабовладельческие настроения, все же южане по-прежнему представляли институт рабства милосердным и даже гуманным. Только те, кому удалось стать свободным, могли поведать правду.

Кэм наслаждался поездкой, хотя она и оказалась тяжелой. Зато у него было время подумать. Он наслаждался свободой, свободой тела и мыслей. Будучи рабом, он ненавидел солнце, потому что оно было его врагом, так же, как и холодный ветер, дующий с реки. Но сейчас, надежно защищенный простым, но теплым пальто, Кэм радовался и солнцу и ветру. Он был полон восторга перед ними, перед тем, что может идти, куда захочет и когда захочет. Он чувствовал невыразимую радость оттого, что в подкладке пальто везет документы, которые подарят Дафне ту же радость.

Прибыв в Каир, он вытащил бумаги из тайника и сейчас же пошел в тот дом, который приютил Дафну. Когда он попросил ее прогуляться с ним, она с радостью согласилась.

Она по-прежнему казалась хрупкой, но Кэм мог видеть в ней и силу, которая прибавлялась, кажется, с каждым днем. Улыбка, которая раньше появлялась так редко, теперь давалась ей с большей легкостью. Дафна приветствовала его улыбкой, а когда они добрались до уединенного места в лесу, ее улыбка стала шире. Она остановилась, и Кэм вручил ей бумаги, на которые она посмотрела с недоумением. Выглядели они вполне официально, но она не умела читать.