С Келлером они встречаются в одиннадцать — времени у них будет достаточно, чтобы успеть на самолет. Элизабет пошла на кухню и приготовила себе кофе. Она с утра ничего не ела, и сейчас ей тоже ничего не хотелось. Но, может быть, если она заставит себя что-то проглотить, то прекратится эта дрожь?

— Наверное, это от усталости и голода, — вслух сказала Элизабет.

Она в безопасности, никто до нее не доберется. Ей нечего бояться. Она приготовила омлет и поела, внушая себе, что ей стало лучше.

Она сидела на кухне, пила кофе и вспоминала то первое утро, когда она готовила Келлеру завтрак. Ему не понравились вафли. Элизабет не смогла уснуть в ту ночь, потрясенная и смущенная тем, что произошло. Предчувствие не обмануло ее, как и в случае с Кингом. Истина открылась ей в тот момент, когда Келлер, обозлившись, поцеловал ее. Не для того, чтобы соблазнить ее, а чтобы оскорбить, наказать за высокомерие, проучить на будущее. Ее богатство, ее утонченность не имели никакого веса в глазах настоящего мужчины. Он дал ей понять, что ее ждет, если она не будет с ним считаться. Она полюбила его с того самого момента. А может быть, и раньше, еще в самолете. Задолго до той ночи, когда они стали любовниками.

Они вместе летели в Америку и завтра вместе ее покинут. Возможно, навсегда. Элизабет не могла представить себе свою новую жизнь и судила о ней лишь по тому времени, что они прожили вместе в ее квартире. Впервые в жизни она была счастлива. Любовь — это чудо! Даже сегодня днем в этой убогой комнате, где они говорили о смерти, это было прекрасно! Келлер дал ей свободу в самом главном — научил ее быть самой собой, любить без оглядки, ничего не стыдясь. Вот это и есть истинная эмансипация женщины, а всякое там равенство, экономическая независимость, изнурительная борьба за равные правы с мужчинами — это лишь обман. Истинная свобода — это та, что дал ей Келлер. Общество обесценило любовь, рассматривая ее только как физический акт, обсуждая только ее техническую сторону, будто речь идет об автомобиле. То, что она испытывает к Келлеру и он к ней, не поддается никаким измерениям или определениям. Их любовь уникальна. Это любовь придает ей смелость; вот она сидит у себя в квартире, зная, что по ошибке вместо нее убита другая женщина и что убийца не успокоится, пока не доберется до нее. Любовь понуждает ее порвать с родиной и уехать в изгнание с любимым человеком.

Это чувство оказалось сильнее всех условностей, по меркам которых человек, готовый за деньги убить другого, не достоин любви. Сегодня днем, заливаясь слезами, в отчаянии, что может потерять его, Элизабет сказала Келлеру, что любит его и ей безразлично, кто он и чем занимается. И если даже он не послушает ее и завтра пустит в ход свое оружие, а затем сумеет скрыться и приехать в аэропорт, она все равно уедет с ним.

И это так же просто и неизбежно, как встреча первых на земле мужчины и женщины, полюбивших друг друга наперекор запрету.

Собор святого Патрика закрылся в десять часов. В девять пятьдесят небольшие группки верующих все еще бродили по собору, несмотря на попытки церковных служителей выпроводить их. Свет над главным проходом выключили, закрыли все боковые двери за исключением той, что выходила на Мэдисон авеню. Монсеньер Джеймсон был на ногах с шести утра, а вздремнуть днем, что так необходимо в его возрасте, не было времени. Он почти весь день провел с кардиналом, отрабатывая окончательный вариант его завтрашней проповеди. Голова у него разламывалась от боли, но он приписывал это скорее беспокойству по поводу речи, чем недосыпанию и усталости. После каждой правки кардинала проповедь все больше принимала форму полемики, становилась все более бескомпромиссной. Джеймсон уже отчаялся смягчить ее. Он просто поднял руки вверх, сдаваясь, чем вызвал улыбку кардинала, и сказал: «Да поможет нам Бог, Ваше преосвященство. К вечеру проповедь будет готова».

Это была уничтожающая критика существующей политической системы. Перед нею меркли даже яростные нападки на нацистскую Германию во время войны. Джеймсон не слышал ничего подобного. Монсеньер был человеком осторожным, не любил политики и политических деятелей и весь сжимался от словесных гранат, которыми кардинал намеревался завтра забросать Джона Джексона. Но в то же время пафос этих страстных обличений находил отклик в его кельтской душе. Вечером, жуя бутерброд вместо ужина и глотая бесконечный кофе, Джеймсон сел за перепечатку проповеди. Он осуждал кардинала за то, что тот делает, но в то же время не мог подавить в себе гордость за свою причастность к проповеди. Теперь его уже не тяготили долгие часы работы. Он не жаловался и даже находил, что его обязанности стали менее обременительными. Но понять Регацци до конца так и не мог. Это все равно, что наблюдать за молнией. Вы видите вспышку, но не надейтесь досконально разглядеть ее. А раньше он вообще не понимал кардинала. Наверное, нелегко проникнуть в душу святого, ибо тот, кто предан Богу и людям, сам нелюдим и одинок, как его кардинал.

Обремененный заботами о тех, кто не имеет защитников в коридорах власти, кардинал забывал, наверное, о неудобствах своих сотрудников. Но временами он, видимо, старался помнить об этом и тогда отсылал Джеймсона спать, смущая его. Кардинала тоже беспокоила его проповедь. Он опасался, что там сказано слишком мало, в отличие от своего секретаря, считавшего, что сказано слишком много.

Закончив печатать, Джеймсон последний раз перед сном пошел осмотреть собор. Какой-то верующий, встав со скамьи, торопливо ринулся к выходу, грубо задев по дороге Джеймсона. Тот подавил в себе совсем не христианское желание обозвать его хамом, повернулся и пошел назад по главному проходу. День святого Патрика был его любимым церковным праздником. Он любил его больше Рождества, не осмеливаясь признаться в этом. Родители Джеймсона были первым поколением ирландских иммигрантов из графства Керри. Как и Регацци, он вырос в многодетной бедной семье. Но ирландские экспатрианты были людьми честолюбивыми и упорно трудились, чтобы выбиться из нищеты, заставившей их покинуть родные места. Они слышали, что Америка — страна благоприятных возможностей. Так это или не так, но они твердо решили попытать счастья.

Отец Джеймсона был человеком суровым. Он добивался послушания своих чад с помощью кулаков и ремня. Но работал он ради них, и поэтому трое из его сыновей смогли поступить в колледж. Четвертый сын и две дочери умерли в ранней юности от туберкулеза, свирепствовавшего в кельтских окраинах. Смерть брата побудила Патрика Джеймсона стать священником. Они были очень дружны, и младший всегда говорил ему, что хочет стать священником. После его смерти это желание словно передалось старшему Патрику. Джеймсон чтил своего отца, но любить этого ожесточенного, невежественного и властного человека было невозможно. Свою же мать он считал святой. Это была простая добрая женщина, преданная своей религии и мужу. Ее покорность стала ее силой. Дети буквально отождествляли ее с образом Святой Девы, чье изображение висело над каждой детской кроваткой.