–  Не болтай чепухи, - ворчу я.

–  Ей-богу, Лешечка. И тут пришла мне в башку этакая расподлейшая мыслишка: а не открылись ли перед моим почтенным принципалом какие-нибудь лучезарные перспективы и не собирается ли он, вульгарно выражаясь, задать лататы? Неделю я пытался эту мыслишку подавить, но все факты сгруппировались таким окаянным манером, что воленс-ноленс, хошь не хошь, вывод напросился сам собой. А на днях произошло событие, утвердившее меня в мнении, что босс считает свое назначение свершившимся фактом.

Алексей останавливается и смотрит на меня хитрым глазом, он ожидает вопроса, но я молчу, и он не выдерживает:

–  Когда вы последний раз виделись, ты ничего такого не заметил?

–  Последний раз? Дай подумать. Это было на похоронах. Конечно, заметил.

–  Бороду?

–  Да.

–  Так вот, он ее сбрил!

Алексей торжествует, но я плохо понимаю, что его так веселит.

–  Ну?

–  Что "ну"?

–  Не вижу связи.

–  Лешенька, я был о тебе лучшего мнения. Вдумайся. Проникни внутренним взором.

–  Допустим, - говорю я растерянно. - Но в таком случае твой шеф поторопился с бритьем. Кое-что будет зависеть и от меня.

–  Знаю, Лешенька. Знаю, но не досконально. Мы с тобой все-таки давненько не общались, а за такой срок...

–  Можешь не продолжать. Все клетки сменяются? Не все. А те, что уходят, оставляют заместителей. В тебе, Леша, тоже сменилось немало клеток, однако я выложил тебе все как на духу.

–  Чую и ценю. И для начала сразу же скажу тебе: если вы с Бетой рассчитываете, что у Николая Митрофановича в результате перенесенных потрясений тоже сменилось много клеток, то могу вас заверить - изменились обстоятельства, а не он. Он - натура цельная. Вся беда, что он так же не создан для науки, как я, но в отличие от меня не считает это существенным препятствием.

–  Значит, ты советуешь...

–  Э, нет. Я ничего не советую.

–  Почему же?

–  Потому что от ваших переговоров некоторым образом зависят судьбы близких мне людей, и я постановил для себя: никак на них не влиять.

–  На кого "на них"? На людей или на переговоры?

–  И на людей и на переговоры.

Я смотрю на Алешку. Мало того что он начал заикаться - у него покраснела шея. Надо бы его пощадить, но я не имею права на слабость.

–  Прекрасно, - говорю я. - Но ты забываешь, что от исхода переговоров зависит и моя собственная судьба, а так как я, по-видимому, не вхожу в число близких тебе людей, то давай на этом и прекратим разговор.

Конечно, я режу по живому, но чего же и ждать от живореза. Занятия вивисекцией не умягчают характера. Я знаю, Алешка капитулирует, вопрос только во времени.

Несколько минут мы идем в полном молчании. Алексей все время застревает около лежащих на земле стволов. Деревья здесь дряхлые, с похожими на присосавшихся слизняков жесткими грибовидными наростами. Одно такое дерево лежит поперек нашего пути, запирая его как шлагбаум. Алексей садится на него верхом и предлагает мне место напротив. И вот мы сидим нос к носу, слегка покачиваясь на пружинящем стволе, сидим как в те времена, когда мы, неразлучные Лешки, зарабатывали на обед пилкой дров, моложавый доктор наук, сохранивший форму благодаря режиму и диете, - и младший научный сотрудник без степени, сохранивший молодость неизвестно почему. Генерал-майор запаса и снятый с учета солдат-ополченец. Мы смотрим друг другу в глаза, и разделяющая нас прозрачная пленка тает и опадает. Мы уже ухмыляемся.

–  Ты заставляешь меня выдавать чужие тайны, - рычит Алешка.

–  Угу, - беспощадно подтверждаю я. - Чужие тайны близких тебе людей.

–  Надеюсь, тебе тоже. Речь идет об Илюшке.

–  Это я уже понял.

–  А теперь пойми главное. Мое место здесь, но Илюшка тут захиреет и сопьется. Если босс вернется в Институт, он заберет Илью с собой.

–  Ты в этом убежден?

–  Почти. На девяносто девять процентов. Один процент всегда надо держать в запасе.

–  Это что же - угрызения совести?

–  Еще чего захотел! Просто Илья в самом ближайшем времени станет его зятем.

–  Зятем?!

Вид у меня, вероятно, растерянный. Алексей хохочет.

–  Ну да. Ты что, никогда не был ничьим зятем?

Удар ниже пояса, но я переношу его с кротостью. Алешка все еще ржет:

–  Ты хочешь спросить: любовь или расчет? Любовь. Обоюдная и с первого взгляда. Кудефудр, как говорят у вас в Париже.

–  Что за девица? Дочь своего отца?

–  В известной мере. Характеры и взгляды, как ты знаешь, не передаются генетически. Передаются возможности. Девка - перец, властная и думает своей головой. Но перед Илюшкой тает.

–  А отец? Не против?

–  Вроде нет. Он ведь у нас без предрассудков. Да и Галочка не такая телка, чтоб спрашивать родительского благословения. Единственное отцовское требование - впрочем, тут мы все едины - чтоб Илюшка не прикасался к бутылке. И он поклялся Галке страшной клятвой...

Я чуть было не бухаю, что клятва уже нарушена, но вовремя захлопываю рот. Алешка все же настораживается:

–  Кстати, ты его больше не видел?

Задача-двухходовка. Сказать, что не видел, - соврать. Что видел вызвать следующий вопрос. В шахматах это называется цугцванг. Все ходы вынужденные. Почему честность по отношению к одному так часто бывает связана с необходимостью солгать другому? Чтоб не отвечать, я спрашиваю: