Успокоив таким образом свою совесть, вытягиваюсь на койке и начинаю заниматься дыхательной гимнастикой по системе йогов. Упражнения, облегчающие переход ко сну. Мне они никогда особенно не помогали, но больше надеяться не на что. Я уже начинаю задремывать, когда издалека до меня доносится отвратительный вопль, от которого сразу пропадает сон и холодеет в позвоночнике. Похоже, что вопль исходит от живого существа, он начинается как крик боли, разрастается до ярости и бессильной угрозы и разрешается недовольным ворчанием. Насколько мне известно, в средней полосе России не водится зверей или птиц, способных издавать такие ужасающие звуки, но ощущение все-таки жутковатое. Проходит минута, и вопль повторяется. На этот раз явственнее ощущается металл: я слышу скрежет цепей, лязгание засовов, грохот сгружаемого железа на фоне джазового трепыхания и звенящей вагнеровской меди. Если и птица, то механическая, со стальными перьями и медной глоткой. Еще минута, и окаянная птица вновь издает свой воинственный клич, но на этот раз я, отбросив всякую фантазию, отдаю себе ясный отчет: всю эту жуть нагоняет на меня механическое устройство, машина, производящая какую-то регулярную целенаправленную работу, и, следовательно, эта пытка надолго. Вспоминаю, что граница заповедника проходит по реке с нерусским названием, летом по ней ходят рейсовые катера, и, наверно, перед началом навигации специальное судно чистит фарватер и выбирает со дна гравий. Как называется эта машина? Кажется, драга. Кстати, неплохое название для мифического существа. Птица-драга. Женский род от дракона. С мистикой покончено, но сознание, что эта сволочь не успокоится до утра, лишает меня всякой надежды на сон.

Осторожный стук в дверь. Встаю, чтоб отпереть, и отступаю - Бета.

–  Ты спал? - спрашивает она. - Извини.

В темноте я не вижу ее лица, но по голосу чувствую, как она напряжена. Раздается очередной вопль, и Бета больно хватает меня за руку.

–  Господи... Что это?

–  Чепуха, - бормочу я. - Драга.

–  Драга, - тупо повторяет она. - Что такое драга?

–  Машина.

–  Какая машина? А впрочем, что мне за дело... Кажется, ей суждено меня доконать. Можно, я посижу у тебя?

–  Конечно. Свет зажечь?

–  Не надо. Слушай, зачем эти щели под потолком?

–  Для тепла, наверно. Чтоб не ставить лишних печей. Ты спала?

–  Пыталась. Господи, опять... - Новый вопль заставляет ее вздрогнуть. Будь она проклята, эта драга. В том, как она воет, есть что-то человеческое. И ужасно злобное.

–  Пустяки, - бормочу я. - Старая привычка очеловечивать все - силы природы, животных, а теперь вот даже машины... Вспомни свои вакуумные насосы, они выли пострашнее.

–  Сказал тоже. Они были ручные, как котята.

В голосе уже улыбка.

–  Знаешь что, - говорю я. - Ложись на мою койку. А я посижу на табуретке.

–  Зачем? Здесь хватит места на двоих.

На секунду меня посещает подлая мужская мысль: что это? Но я тут же стряхиваю ее, как гусеницу. Провожаю Бету до кровати, укладываю и укрываю. Затем ложусь рядом поверх одеяла и вытягиваюсь. Какое-то время мы лежим молча. Бета понемногу успокаивается. Она еще вздрагивает, когда доносится очередной вопль, но уже овладела собой. И ко мне тоже приходит покой.

–  Тебе удобно? - спрашиваю я.

–  Вполне. А тебе?

–  Могу еще подвинуться.

–  Свалишься. И наделаешь шуму. - Я слышу в ее голосе смешок, и это меня радует.

Затем мы долго шепчемся.

–  Правда, он очень изменился?

–  Кто? Илья?

–  Алексей. Он всегда был мне мил, но все-таки мы в Институте как-то не принимали его всерьез. И жена его тоже прелесть. И Владимир Степаныч... Володька! - По тому, как она втягивает в себя воздух, я угадываю гримасу. Паша бывал резок, даже груб, я терпеть не могла, когда он кричал на Сергея Николаевича, но вот этого... этого бы он никогда себе не позволил. Ни с кем. Правда, Олег?

–  Правда.

–  Мне вдруг стал так противен Вдовин, что захотелось сразу уехать. Понимаешь, не дожидаясь встречи. Но это было бы уж очень глупо. И тебя я очень прошу - не поддаваться эмоциям. Смотри на вашу встречу как на чисто поставленный эксперимент.

–  Постараюсь.

Все это с паузами. Дракон, то бишь драга, через правильные промежутки взвывает, но уже потише и не так угрожающе. То ли он присмирел, то ли мы притерпелись. Мы не спим, но отдыхаем. Я горд тем, что Бета спокойно дышит рядом, и сам совершенно спокоен.

–  Как хорошо, - неожиданно говорит Бета. - Как хорошо, что есть хоть один человек, которому я могу абсолютно довериться. - Она слегка похлопывает меня по руке в знак того, что я и есть тот самый человек.

–  Абсолютно? Не советую. Абсолютно я даже себе не доверяю.

–  Это ты серьезно?

–  Абсолютно.

–  Ладно, учту. - И вдруг фыркает. - Хороши бы мы были, если б сейчас появился Вдовин.

Я тоже хмыкаю, хотя, если вдуматься, это было бы совсем не смешно. Оправдаться невозможно, да мы и не стали бы.

По законам водевиля после слов Беты самое время появиться Вдовину. Он и появляется, только не сразу, а минут через десять. За эти минуты мы не произносим и десяти фраз. Бета уже собирается уходить к себе, когда снаружи раздается властный стук. Мы замираем. Стук повторяется, и по слабому отсвету на потолке я догадываюсь, что в сенях вспыхнул яркий свет. У нас еще есть время разойтись, но мы медлим. Есть надежда, что это вернулись студенты, в таком случае торопливо выпихивать Бету как-то неловко. Прислушиваюсь и убеждаюсь в тщетности надежды. Половицы скрипят под тяжелыми сапогами, это шаги хозяина. Шаги останавливаются около моей двери, и я скорее угадываю, чем слышу, как напрягается слабенький крючок из алюминиевой проволоки, обеспечивающий мой habeas corpus*. Положение откровенно водевильное, но с примесью гиньоля.