Шрифт:
– Пожалуйста, дайте я поставлю их обратно на полку. Пожалуйста.
Мисти говорит, пока нет. Она говорит, что хотела бы их пролистать, и пока две женщины борются за охапку, одна книга выскальзывает и плашмя падает на пол. Звонко, будто пощечина. Она раскрывается на том месте, где можно прочесть: «Не пиши им никаких картин».
И миссис Терримор говорит:
– Боюсь, эти книги только для чтения в читальном зале.
И Мисти говорит:
– Нет. Не все.
В книге на полу написано: «Если ты это нашла, ты все еще можешь спастись».
Сквозь очки в черной проволочной оправе библиотекарша видит это и говорит:
– Вечное вредительство. Каждый год по новой.
Она смотрит на высокие часы в темном ореховом корпусе и говорит:
– Что ж, если вы не возражаете, сегодня мы закроемся пораньше.
Она сверяет свои наручные часы с высокими и говорит:
– Мы закрылись десять минут назад.
Табби уже пролистала свои книжки. Она стоит у парадной двери и зовет в нетерпении:
– Мам, поторопись. Тебе пора на работу.
А библиотекарша роется в кармане своего твидового пиджака и достает оттуда здоровенный розовый ластик.
7 июля
Витражные окна островной церкви… Мелкое белое отребье Мисти Мэри Кляйнман, она рисовала их еще до того, как научилась читать и писать. До того, как впервые увидела настоящий витраж. Она никогда не бывала в церкви, никогда, ни в одной. Мелкая безбожница Мисти Кляйнман, она рисовала надгробные камни деревенского кладбища, что на Уэйтенси-Пойнт, рисовала даты и эпитафии, еще не зная, что они состоят из чисел и слов.
И теперь, отсиживая здесь церковные службы, она с трудом припоминает, что воображала, а что увидела взаправду, лишь приехав сюда. Пурпурная напрестольная пелена. Толстые деревянные стропила, черные от лака.
Именно их она и воображала, когда была маленькой. Быть того не может.
Грейс рядом с ней на скамье, молится. Табби по левую руку от Грейс, обе преклоняют колени. Складывают ладони.
Голос Грейс – глаза ее закрыты, губы шепчут в щель между ладонями, – она говорит:
– Прошу тебя, пусть моя невестка вернется к живописи, которую так любит. Прошу тебя, не дай ей похоронить великолепный талант, которым ты ее одарил…
Вокруг них каждое островное семейство бормочет свои молитвы.
За спиной у них кто-то шепчет:
– …прошу тебя, Господи, дай жене Питера то, без чего она не может начать творить…
Еще один голос – старушенция Питерсен – молится:
– …пусть Мисти спасет нас, прежде чем пришельцы вконец обнаглеют…
Даже Табита, дочь твоя, шепчет:
– Боже, заставь мою маму собраться и взять в руки кисть…
Все восковые фигуры острова Уэйтенси стоят на коленях вокруг Мисти. Тапперы, Бёртоны и Нимены, все они закрыли глаза, сплели пальцы и просят Господа заставить ее рисовать. Все они думают, что у нее есть какой-то таинственный дар, способный их всех спасти.
А Мисти, твоя бедная жена, единственный нормальный человек среди собравшихся, она хочет лишь… ну, она хочет выпить.
Пара порций спиртного. Пара таблеток аспирина. Повторить.
Ей хочется крикнуть, чтоб все заткнулись и подавились своими чертовыми молитвами.
Если ты уже немолода и понимаешь, что никогда не станешь знаменитой, признанной художницей, какой мечтала быть, никогда не напишешь картину, которая тронет и вдохновит людей, действительно тронет, взволнует их и изменит их жизнь… Потому что у тебя просто нет таланта. У тебя нет фантазии и вдохновения. У тебя нет того, без чего не создать шедевра. Если ты сознаешь, что у тебя в этюднике – одни лишь напыщенные каменные дома и огромные, как подушка, мягкие цветники, неприкрашенные мечты девчонки из Текумсе-лейк, штат Джорджия, – если ты понимаешь, что любая твоя картина лишь добавит посредственного говна миру, и без того погребенному посредственным говном… Если ты сознаешь, что тебе уже пятый десяток и ты исчерпала свой Богом данный потенциал – что ж, твое здоровье.
Намахнули. Вздрогнули.
Большего счастья тебе не светит.
Если ты сознаешь, что тебе никак, ну никак не создать для своей дочурки лучших условий жизни – черт, да тебе не дать ей даже того, что дала тебе твоя трейлерно-парковая мамаша, – а это значит, никакого ей университета, никакого ей художественного колледжа, никаких сладких грез, ничего, кроме грязных столиков, как у тебя самой…
Что ж, пей до дна.
Таков каждый день в жизни Мисти Мэри Уилмот, королевы рабов.
Мора Кинкейд?
Констанс Бёртон?
Уэйтенсийская школа живописи. Они были другими, родились другими. Художницы, которым все так легко давалось. Соль в том, что у некоторых имеется талант, но у большинства его нет. Мы, большинство, – не видать нам до самой смерти ни славы, ни поблажек. Люди вроде бедной Мисти Мэри, они – узколобые, ограниченные, тупицы, не настолько увечные, впрочем, чтоб парковаться на стоянке для инвалидов. Или участвовать в Особых Олимпийских играх. Они лишь платят все налоги до единого, но не получают индивидуального меню в стейк-хаусе. Душевой кабины для больных гигантизмом. Специального сиденья в передней части автобуса. У них нет политического лобби.