Шрифт:
10 июля
Во время их десятого свидания Мисти спросила Питера, не копался ли он в ее противозачаточных таблетках.
Оба сидели в Мистиной квартире. Она работала над очередной картиной. Телевизор был включен и показывал испанскую мыльную оперу. На новой картине была высоченная церковь, сложенная из тесаного камня. Крыша под шпилем обита медью, потускневшей, темно-зеленой. Узоры витражных окон запутанные, как паутина.
Рисуя яркую синь дверей церкви, Мисти сказала:
– Я же не дура.
Она сказала:
– Любая женщина заметит разницу между настоящими противозачаточными таблетками и маленькими розовыми леденцами с корицей, которыми ты их подменил.
Питер взял ее последнюю картину, дом за белым частоколом – картину, которую он вставил в раму, – и затолкал ее под свой мешковатый старый свитер. Будто беременный каким-то очень квадратным ребенком, он ходил вразвалочку по квартире Мисти. Свесив руки вертикально по бокам, он удерживал картину на месте локтями.
А потом вдруг легонько двинул руками, и картина выпала из-под свитера. За один удар сердца от пола, от стеклянного крошева на полу, Питер поймал картину.
Ты поймал ее. Мистину живопись.
Она сказала:
– Ты что, блядь, творишь?
И Питер сказал:
– У меня есть план.
И Мисти сказала:
– Я не хочу иметь детей. Я собираюсь стать художником.
В телевизоре некий мужчина швырнул женщину прямо на землю, и она разлеглась там, облизывая губы, ее груди вздымались и опадали под тугим свитером. Предполагалось, что она – офицер полиции. Питер ни слова не знал по-испански. Испанские мыльные оперы нравились ему тем, что реплики персонажей можно понимать как угодно.
Запихивая картину обратно под свитер, Питер сказал:
– Когда?
И Мисти сказала:
– Что значит – когда?
Картина вновь выпала, Питер поймал ее.
– Когда ты собираешься стать художником? – сказал он.
Еще он любил испанские мыльные оперы за то, как стремительно в них разрешались любые кризисы. Сегодня мужчина и женщина кромсают друг друга мясницкими ножами. Назавтра они преклоняют колени в церкви, держа на руках новорожденного. Сложив ладони в молитве. Люди терпели друг от друга самое худшее, кричали и дрались. Развод и аборт были просто исключены из числа сюжетных решений.
Мисти никак не могла понять: любовь это или просто привычка.
После окончания колледжа, сказала она, вот когда она станет художником. Когда составит корпус работ и найдет галерею, согласную их выставить. Когда продаст хотя бы пару картин. Мисти хотелось быть реалистом. Может, она станет учить живописи в средней школе. Или будет конструктором-чертежником или книжным иллюстратором. Делать что-то практическое. Не каждый может стать знаменитым художником.
Втискивая картину под свитер, Питер сказал:
– Ты могла бы стать знаменитым художником.
И Мисти сказала ему, прекрати. Просто хватит об этом.
– Почему? – сказал он. – Это правда.
Не отрывая глаз от телевизора, беременный картиной, Питер сказал:
– Ты такая талантливая. Ты могла бы стать знаменитейшим художником своего поколения.
Глядя на испанскую рекламу какой-то игрушки из пластика, Питер сказал:
– При твоем даре ты просто обречена стать великим художником. Колледж для тебя – напрасная трата времени.
То, что тебе непонятно, можно понимать как угодно.
Картина выпала, и он поймал ее. Питер сказал:
– Все, что тебе нужно, – это рисовать.
Может, за это Мисти и любила его.
Любила тебя.
Потому что ты верил в нее гораздо сильнее, чем она – в себя. Ты ждал от нее куда большего, чем она – от себя самой.
Прописывая крохотное золото шарообразных дверных ручек церкви, Мисти сказала:
– Может быть.
Она сказала:
– Но потому-то я и не хочу иметь детей…
Просто для протокола: это было довольно-таки остроумно. Все ее противозачаточные таблетки заменены малюсенькими леденцами-сердечками.
– Просто выходи за меня, – сказал Питер, – и ты будешь следующей великой художницей уэйтенлсийской школы.
Мора Кинкейд и Констанс Бёртон.
Мисти сказала, что всего две художницы не могут считаться «школой».
И Питер сказал:
– Три, считая тебя.
Мора Кинкейд, Констанс Бёртон и Мисти Кляйнман.
– Мисти Уилмот, – сказал Питер и затолкал картину под свитер.