Шрифт:
Мисти говорит:
– Ты, Грейс, ты проебала своего собственного ребенка, и я не дам тебе проебать моего.
Наклонясь так близко, что становятся видны белая пудра в морщинах Грейс, в ее ритидах, и красные паучьи линии – там, где помада Грейс кровоточит в морщины, окружающие рот, – Мисти говорит:
– Прекрати ей врать, поняла? Иначе, клянусь, я завтра же соберу свои сумки и увезу Табби с этого чертова острова.
А Грейс смотрит мимо Мисти, глядя на что-то или кого-то у той за спиной.
Не глядя на Мисти, Грейс просто вздыхает. Она говорит:
– Ох, Мисти. Слишком поздно ты спохватилась.
Мисти оборачивается и видит Полетту, портье, – та стоит себе в своей белой блузке и темной плиссированной юбочке и говорит:
– Прошу прощения, миссис Уилмот?
Одновременно – и Грейс, и Мисти – они говорят, «да?».
И Полетта говорит:
– Я не хочу мешать вашей беседе.
Она говорит:
– Мне просто нужно положить еще полено в огонь.
И Грейс захлопывает книгу, лежащую у нее на коленях, и говорит:
– Полетта, ты нам нужна, чтоб разрешить наш маленький спор.
Двинув лобным мускулом так, чтоб поднять лишь одну бровь, Грейс говорит:
– Разве ты не хочешь, чтобы Мисти поскорее написала свой шедевр?
Погода сегодня отчасти сердита и предвещает покорность и ультиматумы.
И Мисти поворачивается, чтобы уйти. Сделав шаг, останавливается.
Волны снаружи шипят и разбиваются.
– Спасибо, Полетта, – говорит Мисти, – но пришло время всем на острове просто смириться с тем фактом, что я собираюсь откинуть копыта ничтожной толстухой.
12 июля
На случай, если сейчас ты способен на любопытство: твой приятель из художественного колледжа, с длинными белокурыми локонами, тот самый парень, который порвал свою мочку надвое, стараясь дать Мисти свою сережку, – он теперь лысый. Его зовут Уилл Таппер, и он правит паромом. Лет ему как тебе, а мочка его все так же свисает двумя клочками. Рубцовая ткань.
Этим вечером, плывя на пароме обратно на остров, Мисти стоит на палубе. Холодный ветер старит Мистино лицо, растягивает, сушит ее кожу. Плоскую мертвую кожу ее рогового слоя. Она невинно попивает пиво из бутылки в коричневом бумажном пакете, когда вдруг здоровенный пес тычется в нее носом и отпрыгивает в сторону. Принюхивается и подвывает. Хвост его поджат, а кадык ходит вверх-вниз внутри шеи, как будто пес что-то глотает, снова и снова.
Она делает к нему шаг, чтоб погладить, но пес пятится от нее и вдруг мочится прямо на палубу. К ним подходит какой-то мужчина, держа в руке свернутый петлей поводок, и спрашивает ее:
– С вами все в порядке?
А перед ним – просто бедная толстуха Мисти в ее персональной пивной коме.
Ага, щас. Как будто она собирается стоять тут в луже собачьей ссаки и рассказывать этому странному незнакомцу всю историю своей злоебучей жизни – прямо тут, на пароме, с пивом в руке и шмыгая носом, глотая слезы. Как будто Мисти может просто взять и сказать: что ж, раз уж вы спрашиваете, я всего лишь потратила уже какой день по счету в чьей-то там замурованной прачечной комнате, читая тарабарщину на стенах, покуда Энджел Делапорте щелкал вспышкой, делал снимки и все приговаривал – мол, ваш мерзавец муж на самом-то деле очень любящий мужчина, защитник, потому что пишет свои буквы «щ» с крючочком, торчащим кверху мелкой завитушкой, несмотря на то, что это буквы «щ» в словах, зовущих вас «…отмщение несущим проклятие зловещей смерти…».
Энджел и Мисти, они весь день протерлись жопами – Мисти выводила пальцами слова, наспреенные вдоль по стенам и гласящие:
– …мы принимаем грязный водопад ваших деньжищ…
И Энджел спрашивал ее:
– Вы что-нибудь чувствуете?
Домовладельцы паковали в специальные чехлы свои семейные зубные щетки для анализа в лаборатории, чтоб выявить микробов, гнилостный процесс. И возбудить процесс судебный.
На борту парома незнакомец, оказавшийся хозяином пса, спрашивает Мисти:
– На вас надето что-то, принадлежавшее покойнику?
Ее пальто – вот что на ней надето, ее пальто и туфли, но на лацкане красуется одна из тех позорящих глаз Божий здоровенных, стразами усеянных булавок, которые дарил ей Питер.
Ее муж дарил ей.
Ты дарил ей.
Весь день в замурованной прачечной комнате слова, начертанные спиралью по стенам, гласили:
– …не стащите наш мир, чтоб заменить им мир, в руины вами превращенный…
И Энджел сказал:
– Здесь другой почерк. Он изменяется.
Он щелкнул еще одну фотку, вжикнул, перейдя к следующему кадру, и сказал:
– Вы знаете, в каком порядке ваш муж работал над этими домами?
Мисти поведала Энджелу, что, по идее, новый хозяин должен вселяться лишь после полнолуния. Согласно плотницкой традиции, первым в новое жилище должно войти любимое домашнее животное семейства. Потом мешок кукурузной муки, соль, метла, Библия и распятие. Только тогда семья может вселяться со всей своей мебелью. Согласно суеверию.
И Энджел, щелкая кадры, сказал: