— Какая разница?! — вскипел Алексеев. — Их можно убить, это главное!

— Страшны не заблуждения, а упорство их приверженцев, — огорченно произнес Грин. — Так сказано древними, но справедливо до сих пор. Только изучив врага до последней молекулы, мы поймем, как его победить.

— А если мы ничего не найдем? — устало спросил генерал. — Если их секрет не в материальном отличии от людей?

— А в каком, в магическом?

— Я не верю в магию, астрологию и прочую чушь, но… все-таки… — Генерал задумчиво уставился в пол. — Что, если их сверхспособности имеют происхождение, недоступное нашему понимаю?

— Собственно, о чем я и толкую! — воодушевился Филипп. — Победить врага мы сумеем, только усовершенствовав наше понимание, подняв его на уровень вражеского. Для этого нам и следует более тщательно изучить врага, а заодно научиться у него тому, что мы пока не знаем или не понимаем.

— Предложение еще противнее, чем у марионеток, с их ассимиляцией. — Алексеев поморщился. — Не просто покориться и смешаться, а еще и духом стать подобным врагу. Отвратительно.

— Зато эффективно. Скорее всего тот, кто пойдет на такой риск, уже не сможет снова стать нормальным человеком. «Многия знания — многия печали». Но это будет действительно полезная жертва. Погибнуть в бою, убив одного змеевика, или на шаг, но реально приблизить конец оккупации. Что важнее? Это вопрос номер три.

— И то и другое важно, — как всегда, неожиданно сменил позицию, казалось бы, уже сдавшийся Алексеев. — Мы продолжим сопротивление, как раньше. Это, пусть и минимально, будет ослаблять кланы. Вопрос закрыт. Ты же можешь делать что угодно. Поднимать свое самосознание на уровень змеевиков, пересматривать отношение к делу, ждать просветления, сидя под фикусом… что угодно. Продолжать борьбу в рядах Сопротивления тебя никто не заставляет. Только учти, Грин, обратной дороги нет, вернуться в строй, после того как наиграешься в Штирлица, ты не сможешь.

— А если я найду верный способ избавиться от чужаков, не жертвуя жизнями сотен тысяч человек?

— Если! Самое никчемное словечко в русском языке.

— И все-таки?

— У тебя есть конкретный план? — генерал тоскливо посмотрел в окошко.

До заката оставалось, как минимум, полчаса. Это гарантировало Алексееву еще полчаса мучений в компании полубезумного изобретателя.

— Есть. — Грин несколько секунд помолчал, собираясь с мыслями, а затем неторопливо и очень последовательно изложил свой странный план.

Излагал Филипп четко, грамотно строя фразы, словно повторял за суфлером, но на Алексеева его слова все равно производили убийственное впечатление. Генерал таращился на Грина, как на ожившего динозавра или на трехлетнего ребенка, который вдруг начал разговаривать на чистом французском и заявил, что является реинкарнацией Наполеона. Отправная точка плана Филиппа — мистическое предвидение, в правдивости которого рациональный вроде бы Грин почему-то не сомневался ни на йоту — вообще вызвала у Алексеева кратковременный сердечный приступ. Он закатил глаза и схватился за грудь. Шутя, конечно. Но когда Грин начал излагать генералу подробности своего плана и расписывать по шагам действия всех участников трагикомедии, в том числе действия неведомого провокатора, Алексеев снова сделался серьезным и даже пару раз кое-что уточнил.

— Это все вновь подстроит предатель, но вычислить его так и не удастся, верно? — подытожил Алексеев пламенную речь Грина.

— Его вообще нескоро удастся вычислить, — с сожалением произнес Грин. — По крайней мере, до Нового года я этого не предвижу. Но это и неважно. Моя контригра рассчитана не на провокатора, а на его хозяев.

Генерал недолго помолчал, перебирая прозрачные обломки «преобразованного» кирпича, и, наконец, кивнул.

— Ты точно сумасшедший.

— Можете считать, что да. Но иначе чужаков не обмануть. Ну, так что, поможете мне?

— Но чем я смогу тебе помочь? В твоем безумном плане нет никаких лазеек. Я буду бессилен!

— Ваша помощь потребуется не сейчас, а гораздо позже. Когда я, как вы сказали, наиграюсь в Штирлица. До того момента просто держите меня в поле зрения и постарайтесь не допустить непоправимого. Предвидение предвидением, но страховка не помешает. По рукам?

— Ты спас мне жизнь, Грин, я привык отдавать долги, поэтому сделаю то, о чем ты просишь. Только… если ты ошибаешься, я рискую остаться твоим должником навсегда.

— Я не ошибаюсь, — уверенно заявил Грин. — Ошибается тот, кто из двух путей выбирает неправильный. А я не выбираю. Я иду по пути, которому нет альтернативы.

Города — как живые существа. Если они не гибнут, постепенно их раны затягиваются. Кое-где могут остаться рубцы, что-то отмирает, что-то отстраивается заново, изменяется общий облик, стиль. Но если город выжил, рано или поздно его артерии вновь наполнятся кровью — транспортом и людьми, и жизнь в нем снова начнет бурлить.