Что-то в линиях летающих аппаратов, в их возможностях, в вооружении говорило Ройсону, прозванному за глаза «Умником», что это не могут быть земные машины. Похоже, к аналогичному выводу пришли и многие из тех, кто сейчас мчался с генералом по бездорожью, уходя всё дальше от такого страшного места.

Уже отбывая в спешном беспорядке с места гибели корпуса, генерал и все остальные невольно обернулись. Как если бы в душе каждого теплилась надежда на то, что удвоенные силы воинственно настроенных земных лётчиков в состоянии одолеть шустрый рой технически и огневой мощью превосходящего их многократно противника.

Но практика показала, что отныне надеждам не суждено сбываться. Обычное земное оружие и в этом случае оказалось практически бессильным.

По всей вероятности, это вскоре осознали и сами пилоты, однако отступить им просто не дали…

Сереющее сумеречное небо окрасилось сполохами быстрых разрывов. В нём будто запылали первые костры. Грохот далёкого боя, в котором неизвестные асы нашли для себя новые жертвы, наполнился истошным рёвом гибнущих истребителей.

И надвигающаяся вечерняя облачность разразилась нежданным рукотворным звездопадом…

Горы тягостно и горестно стонали.

В их вечную, неспешную песнь, которую они ласково и бережно дарили благодарно слушающим их небесам со времён сотворения мира, с утра ворвалось, грубо вмешалось что-то непривычное, принесшее с особою неожиданный разлад в оптимистичный нотный строй.

Долгими и тихими осенними ночами я слушал эту великую Музыку Сфер.

С замиранием сердца, словно наново открывая для себя всё, на что так и не обратил внимания в прошлой жизни. Временами меня одолевала смертельная тоска, острое, непреодолимое сожаление о том, что та, кажущаяся уже нереальной, вымышленной жизнь, о которой у меня ещё оставались размытые, неясные и в основном невесёлые обрывки воспоминаний, так обделила меня в своей ласке. Наука слышать и благоговеть перед красотами мира была познана мною внезапно, в одну ночь, словно бы я осторожно открыл вручённым мне ключом некий, тонкой работы загадочный шкаф, доверху наполненный непередаваемо Прекрасным.

Удивительное дело: то, что ранее оставалось для меня недоступным, к чему я ранее был от природы невосприимчив и равнодушен, вдруг распахнуло для меня свои невообразимо чарующие горизонты.

Я поражённо внимал и впитывал в себя всё, к чему столь мягко и неназойливо подтолкнул, привёл и приобщил меня этот чей-то нежданный, щедрый и добрый подарок. Я упивался созвучиями всего бессмертного и всесильного, в высшей степени одаренного чьим-то талантом Композитора. Не раз я осознанно и с великим облегчением словно очищающегося сердца, без стеснения, ронял скупую слезу.

Вселенная прислушивалась, завороженная, а затем томно и с протяжной нежностью отзывалась на этот деликатный и умиротворяющий зов одинокой, но величественной и многообещающей Флейты Сладострастия…

Изначально меня буквально оглушил шквал новых ощущений. Я словно вошёл в концертный зал, в котором правила бал истинная Музыка. Вошёл из-за звуконепроницаемых дверей, за которыми долгие десятилетия кряду нерешительно и робко топтался в тихом и унылом фойе.

И внезапно для самого себя понял, что всё это время страдал хронической глухотой, а всё, что было создано до сего дня человечеством, по сравнению с этим величием Мирового Оркестра — просто наивное пиликанье затерянного в траве кузнечика…

Как оказалось, Вселенная и Земля полны чарующих, несравненных и необычных в своём великолепии звуков. Полны мощной, дивной музыки и её потрясающей гармонии. Колебаний, вибраций, касаний неосязаемых струн и тембров, наполненных всеми оттенками людских и иных, незнакомых человеку страстей, неведомых и непривычных оттенков и нюансов звучания. Голосами и шумами, создающими в сознании фантастические, нереальные и причудливые зрительные образы. Отблесками призрачных и невесомых фигур, дирижирующих всем этим сверхчувствительным и бесконечно слаженным, чутким и тонким к любым, самым тончайшим дуновениям эфира, оркестром. За реальность существования которых можно вечно спорить с твердолобыми скептиками.

Но я-то их видел! В некоторые, особенно откровенные мгновения душевного подъёма я был склонен считать, что эти гениальные и одухотворённые призраки Бесконечности куда реальнее нас, толстокожих и бесчувственных чурбаков, упёрто и мрачно стоящих в трясине собственного суетного бытия, и по-животному глупо, напыщенно и бездарно топчущих этот прелестный оазис Галактики, эту крохотную жемчужину космоса…

…Сегодня горы с самого утра настойчиво трубили тревогу. Их тягучие жалобы вызывали диссонанс всеобщего спокойствия, дерзко резонировали с привычной окружающей умиротворённостью.

Но, как я ни прислушивался, кроме общей обеспокоенности ворочающей стылыми боками озабоченной атмосферы, ничего не чувствовал.

Всю последнюю неделю не было ничего такого, что указывало бы мне на то, что я — существо необычное, экстраординарное, страшное. Моё пугающее даже меня самого второе «я» мирно посапывало далеко отсюда. Порой мне начинало казаться, что всё, о чём я помнил и уже узнал, не более, чем дурной сон.

Несколько раз я, чтобы убедиться, что не сплю, треснул даже сам себя по голове кулаком. Ничего положительного, кроме жуткого звона в собственном котелке, так и не произошло.