Я был отчего-то уверен: где-то и именно сегодня произошло нечто, что в корне изменит привычное существование этого мира. Однако не слышал ни «зова», ни любого другого «сигнала», призывающего меня к каким-либо действиям. Я всячески «потужился» различными органами своих чувств, но всё без толку.

Поболтавшись немного для успокоения по лесу, я по здравому рассуждению решил, что мир, по-видимому, на этот раз обойдётся без моего участия и вмешательства. Что же мне теперь, всякий раз, уподобившись Супермену, лететь туда, где у кого-то отняли чупа-чупс?! Не то, чтобы мне было лень или недосуг.

Уж явно я не был ничем «занят», если прямо и честно сказать об этом. Просто сам по себе напрашивался вывод, что происходящее где-то там, в неведомых и недоступных разуму далях, пока не носит характер экстренного.

Мир с чем-то мучительно борется, да и пусть его. Организм, лишённый необходимости сражаться с внешней угрозой и пичкаемый лекарствами по всякому ничтожному поводу, в любом случае обречён на гибель, как только зазевается врач.

Да, я знал врагов этого мира. Да, я по-прежнему считал себя его неотъемлемой частицей и любил его, несмотря на нынешнюю его чуждость мне по времени и состоянию. Любил его, такого, каким он сейчас для меня был, и любил вполне достаточно, чтобы не желать ему зла. Но что-то властно и холодно нашёптывало мне о том, что все горести и беды этой крохотной колыбели для меня — лишь сторонняя данность, привычная рутина, своего рода работа. Которую нужно делать лишь тогда, когда к тому возникает совершенно крайняя необходимость.

Что я должен считать себя некоей отрешённой единицей, не входящей в состав живущей в этом времени общечеловеческой семьи. Не обязанной по собственной инициативе или велению сердца ли, совести хвататься за утыканную гвоздями дубину. И мчаться, угрожающе размахивая ею, в сторону любого происшествия на её тесной жилой площади. Вроде драки или межгосударственной усобицы.

Я был немало удивлён подобным нынешним подходом Неведомого к своей персоне. Но, привыкший уже изрядно к некоторым странностям в своей жизни, пожимал плечами и старался не обращать на всё это особого внимания. Мол, мало ли что может почудиться изнывающему от безделья и одиночества индивидууму?

Как раз для того, чтобы хоть немного скрасить своё необщительное и монотонное существование, я вчера осторожно наведался в небольшой городок в соседней долине. Само собой, ночью. Словно трусливый заяц. Словно тать. И приобрёл, а точнее, просто украл, забрал, отнял — как хотите — для своей первой личности, этой весьма скучающей по коммуникациям персоны, весьма полезный «набор» в виде генератора, телевизора, радиоприёмника, DVD и всего того, что в том районе попало мне под руку. То есть дисков, газет, журналов и книг. То, что всё это было на австрийском или английском языке, меня с недавних пор абсолютно не смущало. Я неожиданно для самого себя обнаружил, что стал понимать эти языки. Впрочем, я понимал все языки, наречия и сленги, которыми оказалась столь богата наша планета. Первоначально сие открытие повергло меня в глубокий шок, когда я осознал однажды, что свободно читаю и понимаю надписи на наполовину выцветших маршрутных стендах, расставленных по туристическим тропам, когда-то пролегавшим в моём районе.

Произошло и обнаружилось это совершенно случайно. И когда до меня дошло то, что я, даже не зацикливаясь на этом, подсознательно пробегаю, походя, глазами тексты на японском и шведском языках, словно на родных…

Тут уж, признаюсь, у меня несколько приподнялись волосы на голове, несмотря на всю их немалую длину. Несколько секунд замешательства, граничащего с паникой — и всё. Принял это, как должное. Я вновь флегматично двинулся дальше, таща на себе вязанку свежесрубленных дров. Все происходящие со мною незаметные, но крайне поразительные метаморфозы подозрительно быстро укладывались в моём сознании в спокойный сон с заливистым храпом. Словно они всю жизнь были мне присущи, и при этом я знаком был с каждой из них лишь шапошно.

Так вот, ограбив внаглую, в подобие кавалерийского набега или погрома, несколько лавок подряд, я умудрился смыться ещё до приезда полиции. Впрочем, особо «сигнализировать» там оказалось и некому. Придя на место, я для начала совершил неприличный акт вынужденного насилия, вырубив всех, кого, на их беду, нашёл в поре бодрствования и кто мог ещё поднять среди ночи такую ненужную мне панику. От проводов электрической подстанции, сторожей, охранников… — и до зевающих напропалую седоков притаившейся в парковой алее патрульной машины. А уж потом беззастенчиво и спокойно погрузил в собственное авто всё, чего так жадно пожелала моя беспокойная натура.

Я представляю себе, сколько новой суеты породил мой новый акт разбоя. Уверен, что некоторые офисы этой улочки были битком набиты наружной следящей техникой. Но что можно сказать о громиле с наглухо измазанным чёрной сажей лицом?! Ну, я думаю, что вскоре они прозреют, почешут макушку, затем немного в паху, и начнут прочёсывать в том числе и все окрестные горы.

Но, во-первых, я от них пока далеко. И не в их районе ответственности. Доберутся сюда они не скоро. А во-вторых, меня не покидало ощущение, что весьма скоро меня здесь уже не будет.

И удалым полисменам, буде сюда такие и заявятся, наконец, достанется прелестное наследство в виде обжитого и со вкусом обставленного, но пустого и бесхозного домика.

Поэтому я со снисходительной улыбкой, пережевывая бутерброд с ветчиной и сыром, следил по телевизору за репортажем «с места происшествия». Как всегда, там врали безбожно, безнаказанно и нагло. Если верить словам грозно нахмуренного шефа полиции, «они уже вышли на след преступной группировки, совершившей дерзкое ограбление»…и так далее по тексту.