«Слухач» исправно записал всё на плёнку и вручил её Мерфи, который сломя голову помчался искать капитана Хору, оглашая коридоры и боксы пронзительными криками счастья.

А затем Джимми вновь скис и заново ушёл в созерцание сероватых неровностей стен и мигающих лампочек, не снимая при этом наушников. Более того, он даже как-то устало прилёг на сложенные по-ученически руки, словно приём передачи вымотал его окончательно.

Впрочем, его теперь и не трогали. Все были слишком возбуждены известием, чтобы придавать значение состоянию спеца. Хочет отдыхать — пусть отдыхает, раз не разделяет со всеми столь долгожданного состояния эйфории.

Лишь только крайне внимательный и не склонный к излишней экспрессивности человек мог бы, да и то лишь присмотревшись, обнаружить, что глаза Джимми были глазами мёртвого человека, подёрнутыми поволокою безразличия к сущему. И лишь постоянно меняющие ширину зрачки на внезапно ставшем бледным и бескровным лице нервно и яростно пульсировали, словно в такт неведомым сигналам, передаваемым в его мозг с частотою позабытой на Земле Морзе…

— Наагрэр Доленгран, Твой план был гениален. Он работает и приносит свои плоды, как Ты и предрекал нам. Совет воинов выражает Тебе свою преданность и одобрение, ибо уже видит грядущий Свет великих побед. Дикари уже сметены нашими кораблями и Зависимыми с части территорий, где Ты собирался обустроить плацдармы, и мы можем переходить к следующей фазе… — Говоривший это молодой могучий тонх стоял на одном колене, положив протянутую руку ладонью на пол и опустив голову в знак вечной и безграничной покорности Ведущему.

Тот, к кому он обращался, сидел посреди тёмного и приземистого помещения на грубом аналоге земного кресла, сделанного из материала, напоминающего ноздреватый пластик или искусственную пемзу. При этом он держал высушенную сморщенную руку, с длинными когтистыми пальцами и пятнами старческой болезни вен, отрезанную или отрубленную точно у середины предплечья. Со стороны казалось, что молодой Владыка тонхов заботливо баюкает её, изредка задумчиво поднося к лицу кончики её омертвевших когтей и проводя ими по собственной коже, словно царапая легонько. Затем прижимал её целиком к груди, поглаживая ладонью. Сегодня, в честь Прощания с отцом, лицо Владыки было украшено подобием боевой раскраски, в которой преобладали белые и синие цвета. Длинные пряди Правителя были уложены разновидностью мелких «косичек», в которые были искусно вплетены неизвестные на Земле узкие, продолговатые камни с золотым отливом. Одним словом, вид у Ведущего был самым что ни на есть торжественным. С точки зрения тонхов, разумеется…

На взгляд же землянина, повелитель звёздного воинства выглядел вычурно и словно одетым для «креативной» молодёжной вечеринки, имея одновременно вид попсового идола.

Доленгран поднял будто подёрнутые туманными грёзами глаза на Верного Бекика, что замер у его ног, и холодно констатировал:

— Ты должен был привести Вопрошающих. Где же они?

Воин осмелился бросить мимолётный взгляд на Правителя и кротко ответить:

— Они ждут лишь Твоего зова, Наагрэр…

Ведущий удивлённо скривил губу и процедил:

— Пригласи их, и пусть они поторапливаются.

Торопливо вскочив, Бекик поспешил к створкам овальных дверей, которые при его приближении услужливо распахнулись. Система жизнеобеспечения корабля работала всё так же безотказно, как и при выходе из родного дока, несмотря на тысячелетия скитаний и дальнейшего заточения в океане этого отсталого и наивного Дома. В чём был секрет этого долголетия, и что управляло разными устройствами по всему Кораблю-матке, было загадкой для всех.

Для всех без исключения. Утратив за тысячелетия знания о многих вещах, тонхи воспринимали теперь их работу как нечто волшебное, однако разобраться в хитросплетениях механизмов и питающих их установок не решались.

Пожалуй, лишь Вопрошающие до некоторой степени владели многими тайнами тонхов, в том числе и некоторыми познаниями о Корабле, и как раз сейчас Наагрэр собирался допросить их обо всём этом и о многом другом с пристрастием.

Ему нужны были многие, очень многие недостающие звенья какой-то странной, но действенной цепи в судьбе и жизни тонхов, увиденной и предугаданной им в действиях отца ещё в юности.

Доленгран был умён, наблюдателен и любознателен, и он чувствовал, что даже покойный отец, чью руку он сейчас неотрывно держал при себе, как талисман, многого ему не договорил. Может, тому виной выступила его смерть, а может, и недоверие? Не к нему, не к своему сыну, нет…

Ибо отец любил его, и сын платил ему за это сполна верностью, сыновней привязанностью. Насколько это было возможно у тонхов, чьи чувства редко пробуждались до высот, превышающих потребность в войне, в завоеваниях и служении Роду.

И Доленгран, и его отец — они оба были наделены тем, что за давностью и древностью почти утратили тонхи. Они с отцом знали, что такое любовь.

Не та любовь, которая свойственна существам с тонкой нервной организацией и которая правит, верховодит этими существами всю их сознательную жизнь, определяет их бытие и сознание.