– Два… один… ноль… Разряд! Два… один… ноль… Разряд! Пульс?

– Пульса нет!!

– Качайте еще!! Качайте мать вашу!!! Четыре кубика адреналина прямым введением в сердце!!! Два… один.. ноль… Разряд! Пульс, сестренка?

– Пульса нет!

– Увеличьте напряжение до двухсот вольт! Два.. один… ноль… Разряд!!! Ну парень давай… Давай… Тебе еще жить и жить…

Старый совсем седой врач - реаниматор боролся за мою жизнь яростно как будто вытаскивал с того света своего сына. Я лежал на операционном столе с развороченной брюшиной из которой торчал целый частокол медицинских инструментов, закупоривающих крупные сосуды.

Скорую помощь вызвала соседка, милая старушенция, которая заходила иногда ко мне якобы посмотреть телевизор. Свой у нее давно сломался и она не спешила починить его оставляя повод заходить ко мне всякий раз, когда ей становилось невыносимо одиноко. Ее муж давно умер, дети разъехались и беседы, которые мы вели оногда длинными вече-рами были единственным утешением ее старости. Она была еще крепкой, той старой закалки бабкой, которая таскала на себе в голодном сорок седьмом году бороны, посколь-ку в колхозе не было лошадей. Ее не удивили лужи крови на полу по пути моего бессознательного путешествия из кабинета в прихожую. Она видела и не такое и сориен-тировлась очень быстро. Набрав ноль три и покрыв натуральным мужицким матом диспетчера, вызвала бригаду реаниматоров. Да пригрозила еще, что если они не появятся в течение получаса, то она дойдет до генерального прокурора, но все таки посадит за решетку начальника смены за нерасторопность. Потом она завернула в вафельное поло-тенце кубики льда и затолкала этот комок в рану. Холод уменьшил кровотечение и дал мне пару дополнительных минут жизни, которых могло бы и не быть не будь Алефтина Федо-ровна столь опытна и деловита. Она села на пол в прихожей, положила мою голову себе на колени и каждый раз, когда я закатывал глаза, теряя сознание, материлась изощренно и совала мне под нос целый ком ваты обильно смоченный нашатырем. Волей не волей при-ходилось возвращаться к жизни и корчить противные рожи отворачиваясь от запаха, которым, как мне казалось, я провонял уже весь с головы до пяток.

Она сдала меня бригаде скорой помощи с рук на руки как младенца и еще долго стояла у подъезда в окровавленном домашнем халате из фланели, наверное молясь про себя и выпрашивая у бога для меня еще три-пять десятков лет жизни.

Сердце остановилось уже в операционной, когда не опытный анестезиолог дал чрезмерную дозу обезболивающего не сделав скидку на большую кровопотерю.

– Слишком большая потеря крови. Слишком большая. Физраствор! Добавьте еще двенадцать кубиков!
– Он оттянул мое веко и посветил пальчиковым фонариком проверяя реакцию мозга. Наверное зрачок сузился от яркого света как ему и положено. Врач оска-лился.

– Не-е-е-ет. Ты еще на мою могилку цветы носить будешь!

– Триста вольт!!!
– заорал он.
– Два… один… ноль… РАЗРЯД!!!
– мое тело выгнулось дугой, руки сведенные судорогой дрогнули. Запахло паленым мясом.

Пульс!!! Сестренка пульс?!

Есть, Антон Николаевич! Есть!
– Молодая ассистентка радостно смотрела на монитор на котором испуганно подпрыгивая заметался зеленый лучик.

Так то!!!
– Рявкнул врач.
– Думал сбежать! Нечего к Богу за пазуху проситься до-преж времени! Ты еще свои грехи отмолить должен! Эк-ка, выдумал! Годы, брат твои не те, чтобы себя хоронить!
– Он мотнул головой и придвинулся к Антонине лицом. Та удивленно вскинула брови, но через секунду сообразив, выхватила прижимом из лотка кусок марли и промокнула хирургу лоб.
– Щаз! Отпустили мы тебя.
– Не унимался он.
– Тебе еще сынов родить да на ноги поднять да внуков в зад целовать. Вся жизнь впереди - Он нагнулся над раной и поморщившись отвел в сторону надорванный лоскут брюшины.
– Я брат. Таких молодцов по кускам собирал, что тебе и беспокоиться не о чем.
– Он тревожно посмотрел на ассистентку. Проговорил почти шепотом.
– Чем его, Антонина?
– Та придвинулась вплотную и зашептала на ухо жарко.
– Соседка его в квартире таким нашла. Может воры или разборки какие?
– Он с сомнением покачал головой.
– Это что, бандиты теперь с копь-ями квартиры обирать лазят? На нож то не похоже. Словно кол осиновый кто вколотил.
– Сестра пожала плечами.
– Может пытали, Антон Николаевич? Мафия?
– Врач поморщился.
– Типун те на язык, Антонина. Мафия, скажешь тоже. Да и кто же при пытках сразу на-смерть убивает? Ногти рвут да утюгами палят.
– Он вздохнул глубоко.
– Ну ладно, хватит трепаться. С того света парня вытащили, теперь давайте ему на этом годков добавим.
– Он взял из руки сестры споро предложенный скальпель и осторожно, почти нежно сделал разрез.

Сознание приходило медленно с тяжелой головной болью, тошнотой и головокруже-нием. Лежать с закрытыми глазами и ощущать мучительные приступы рвоты, которые вызывали в подреберье еще большую боль было невыносимо. Я разлепил веки и оглядел-ся.

Механизм, в котором я лежал спеленатый бинтами словно древняя мумия, был по моему мнению шедевром изобретательности нашей небогатой медицины. Сваренная из арматуры и водопроводных труб, тщательно выкрашенная белой масляной краской, конст-рукция размещала на себе целый бар склянок с лекарствами, которые по прозрачным трубкам стекали куда то мне под одеяло, тросиков, поддерживающих мою нацеленную в потолок ногу и грузов, которые эти тросики тянули в разные стороны. Из под одеяла тор-чали еще несколько разнокалиберных трубок и спускались под кровать.

Дренаж - всплыло из глубин памяти слово выхваченное из каких то медицинских справочников.

Я шевельнулся, решив узнать, что от меня все таки осталось. Мышцы бедра качнули грузы и они возмущенно завизжали плохо подогнанными роликами на тросах, давая по-нять, что будет лучше, если я останусь некоторое время недвижим. Я не унимался. Попытка вытащить из под одеяла руки успехом увенчалась, но имитация энергичного ру-копожатия не удалась. Пальцы едва шевельнулись.

Вустер постарался на славу. Он разрубил меня своим хвостом почти пополам. По-следние Врата третьего Кольца Перевоплощений были не чем иным как смертью, ставшей если не менее страшной, то уже преодолимой. Врачи меня подлатали, но, по видимому, на ноги я встану еще не скоро.

Мне не было жаль Хранителей поглощенных Тьмой. Я не мучился угрызениями со-вести от того, что уничтожил их, решившись на поиски Безымянного Зеркала. Я заплатил за свою свободу. Заплатил сполна. Они были лишь иллюзией, и остались там где им поло-жено быть - в снах. Я победил и победил честно, но плотный шершавый ком тоски упрямо стоял в горле оставляя неослабевающее ощущение незавершенности, неосознанной и поэтому тяжелой утраты.

Я моргнул стыдясь скопившейся под веками влаги. Я чего я от своей победы ждал? Фанфар и орденов? Школьников с цветами, толпящихся у дверей палаты, отпихивающих друг друга для того, чтобы посмотреть в замочную скважину на героя? Строчки в “Комсо-молке”: “За самоотверженность и отвагу… За беззаветную преданность… Указом президента… Награжден…”? Восторженных девочек на перроне?

Да! Именно этого! Боль распознанная становится преодолимой, но от этого не менее тяжелой.
– Я перевел дыхание и отвернулся к окну. Тяжелая мутная капля стекла ресниц и утонула в серой от автоклавов больничной наволочке.

Победа только тогда победа когда она для всех. Свобода только тогда свобода когда есть для кого ею жертвовать. Я победил, но накой дьявол сдалась мне эта победа? Зачем мне свобода, если мне не с кем ею делиться?
– Додумать мне не дали. Дверь распахнулась глухо крякнув от неожиданности и в проем вплыла процессия состоящая из десятка белых халатов, такого же количества стетоскопов и шапочек. Обход - с ужасом подумал я. Когда то на заре своей юности, я с какой то пустяковой болячкой угодил в больницу и подобной бело-халатной процессии боялся больше всего на свете. После него всегда приходила молодая симпатичная сестра с которой я бы лучше на танцы сбежал, а мне приходилось, краснея до корней волос, оголять перед нею свой зад.