– Дурак! – истерично заверещал Илья, брызгая слюной. – Это ты все портишь и сам во всем виноват. Ты пьешь, а я пьянею, ты с детства измывался надо мной. Ведь это ты сломал мне палец за то, что я рисовал лучше тебя, забыл? А я не забыл! Ты всю жизнь издевался надо мной, и я тебя за это ненавижу! Тебя-то, душеньку, воспитатели всегда любили больше, чем меня, потому что ты врал лучше…

– Илья, не беси меня, я и так на взводе, – глухо прошипел Михаил. – Прошу тебя, умой рожу и переоденься. Потом поговорим, а если не заткнешься, я затащу тебя в подвал и выключу свет!

– Не-а-а! Нет! – зарыдал Илья, размазывая по лицу слезы неподдельного ужаса.

Михаил схватил его за руку, тряхнул и что есть силы потащил к дому.

– Не хочу в подвал!

– Иди умойся!

Пьяненький Илья попробовал сопротивляться, но, получив удар локтем в живот, пошел за своим мучителем.

Пока Михаил тащил извивающегося и брыкающегося брата, он неожиданно понял, что действует по давно разработанному плану. Куда приведет этот план, он толком не представлял: но то, что первым делом нужно нейтрализовать Илью, – знал точно. Вино было проверенным средством утешить брата и добиться от него чего угодно. И вот Илья пьян, но что он еще может выкинуть, неизвестно. От страха перед этой неизвестностью Михаил и сам неожиданно почувствовал, как у него начинают трястись колени. Страх? Нет. Конечно же нет, скорей винный озноб, вечерняя дрожь, но все задуманное теперь перестало казаться таким уж легким, и совершенно некстати мысли пошли кругом.

Втолкнув брата в ванную, Михаил задержался в коридоре, чтобы понаблюдать за ним через дверную щель. Напоив его до бесчувствия, он частично гарантировал успех задуманного, но, с другой стороны, риск был еще сильнее, чем если бы тот был трезв. Сколько он себя помнил, трусость и непредсказуемость брата всегда мешали осуществлению его желаний. Всякий раз и в самый ответственный момент Илья начинал стонать от страха или подступившего поноса, гнусно трусил, когда они вдвоем совершали какую-то пакость, намеревались что-то украсть, он ломался, начинал скулить, а иногда даже бросал брата и спасался бегством. Вот и сейчас дрожит как заяц. Но деваться некуда, Михаил понял – хоть брат и дурачок, но задуманное без него все равно неосуществимо. Сама жизнь слепила из них одно целое. Так повелось еще с Красноярска, где детдомовские сиротки выучились рисовать, а после, уже бросив интернат, выполняли какие-то грошовые заказы, жили в нищете и убожестве до той самой поры, пока судьба не свела их с шикарным московским господином. Встреча перевернула всю их дальнейшую жизнь. Они переехали в Петербург, получили мастерскую и стали работать на галерею. Как тогда в Красноярске, так и сейчас в Петербурге именно Илья являлся душой творческого союза, главным фантазером, на котором лежала вся тонкая живопись, сюжеты и чувства. Сам же Михаил художественной фантазией никогда не блистал и, взваливая творческие сложности на брата, занимался подмалевками, фонами и задними планами.

Однако сегодня наступил новый день, непохожий на все остальные. Михаил чувствовал, что именно он сейчас совершает то самое важное, что превратит их доселе однообразную и полную трудов жизнь в искрометный праздник. Блестящая комбинация подсказана самим провидением. Опять же – коробка с деньгами у него. Часто, когда брат засыпал, Михаил вытаскивал ее из укрытия и подолгу вертел в руках перевязанные бумажными лентами банковские пачки, колупал их ногтем, нюхал и даже лизал на пробу. Деньги, заработанные у Дольфа, пахли вкусно и вселяли неведомую ранее уверенность. Так бы все и шло, рисовали бы они тихо и копили свои гроши, но однажды братья получили электронное письмо. Илья, никогда не подходивший к компьютеру, его даже не прочитал, а вот в голове Михаила возникла потрясающая идея. С тех пор прошел почти год, письма продолжали приходить, а в последние месяцы их стало так много, что все в них изложенное постепенно сложилось в инструкцию к действию, и план дальнейшей жизни стал проясняться. Михаилу осталось совершить одно невероятно сложное действие – извлечь из галереи заработанные деньги. Дело щекотливое и в чем-то даже опасное, поэтому он оттягивал с ним до последнего. Маленького росточка, но окрепший духом Михаил представлял себе проблему как прыжок в высоту. Вот он взлетает над стадионом и, движимый пружиной разгибающегося шеста, зависает в невесомости над дрожащей планкой. Еще миг – и он чемпион, ему зарукоплещут трибуны. Либо же он дрогнет духом, планка предательски ухнет вниз, а вместе с ней и он под свист трибун полетит на маты. Подкидышу-детдомовцу, заработавшему свои первые сто тысяч и ясно помнившему все нанесенные жизнью обиды, падать мучительно не хотелось.

Пока Илья сопел и фыркал в ванной комнате, Михаил перебрался в мастерскую и там ходил кругами, тер руками голову, думал и собирался с мыслями. Отступать от намеченного нельзя, но то, что прокричал Илья, чистая правда – выцарапать у Дольфа деньги будет ой как непросто. Не у кого даже просить совета. Друзей они так и не нажили. Всякий раз, когда Близнецов возили в галерею или куда-нибудь на выставки, Дольф так опекал и контролировал каждый их шаг, что за все два года они не завели ни одного знакомства среди огромного количества людей, желавших познакомиться.

С первого дня, после того как братьев поселили в этом доме, к ним были допущены всего лишь пять человек: сам Дольф, его длинноногая ассистентка Дина, финансовый директор галереи Роза Михайловна, куратор Горский и приходящая горничная Тося, убиравшая дом и готовившая братьям-художникам еду. Была еще группа безмолвных служащих, состоящая из врача, фотографа и водителя, но все они состояли у Дольфа на жалованье, и надеяться на их заступничество было глупо.

В тысячный раз проанализировав ситуацию, Михаил пришел к выводу, что остается одна надежда – как ни странно, надеждой был сам владелец фонда, таинственный человек, перед которым заискивающе вибрировал даже Дольф. Братья видели его иногда на разных выставках, но лично общались лишь однажды, и встреча запала Михаилу в память. Около года назад весь персонал галереи нежданно нагрянул в особняк и, вытянувшись в струнку, приветствовал седоватого красавца, явившегося лично познакомиться с новыми художниками. Сами они тогда ужасно сробели, но, несмотря на весь пафос своего появления, владелец фонда оказался удивительно прост: он был очень мил, пересмотрел почти всё из написанного, хвалил, давал советы и в конце концов уехал очень довольный новичками, увезя с собой во Францию несколько понравившихся картин. Помнится, Дольф тогда был без ума от радости, и на волне общей эйфории Роза Михайловна даже выдала братьям первые заработанные ими тридцать тысяч. Но, вспоминая сейчас эту встречу, Михаил понимал, что даже не деньги были тогда главным чудом, главное было в том, что ослепительный Виктор Андреевич оставил на заваленном красками столе свою визитную карточку, по счастью не конфискованную никем из галерейных сотрудников и которой Михаил дорожил теперь, как ключом от собственного счастья. Да, сегодня он поборет все сомнения, позвонит Тропинину и настоятельно попросит, вернее, потребует заступничества. Проект закончен – пора и рассчитаться. Окрепнув в этой уверенности, Михаил облегченно упал в кресло. Огромная стена мастерской была сплошь завешена полотнами «Картины Жизни». Непрерывный труд в течение полутора лет, без отдыха и перерыва, так измотал их, что, глядя сейчас на блестящие свежим лаком холсты, он едва не застонал.

– Миша! – Откуда-то из глубины дома голос Ильи казался игривым и вкрадчивым. – Миша!

– Чего тебе? Где ты?

Илья появился на пороге в новом одеянии. Во время шопинга, на который их недавно возил водитель галереи, Илья ухитрился купить себе вещи, от вида которых брат начинал гомерически смеяться: проваренные до белых пятен на ягодицах, сплошь обшитые эмблемами и бирочками пошлейшие джинсы и обтягивающая короткая маечка с надписью «Porno King». В таком наряде Илья мог часами стоять у зеркала, изгибал спину, напрягал ягодицы, очевидно представляя себя этим самым королем, а Михаил катался по полу от смеха.

– Мы так долго работали, – пьяно сопя, начал Илья. – Я устал…

– Короче, – грубо оборвал его Михаил. – Чего ты хочешь?

– Давай позвоним проституткам, а?

– Нет.

– Ну почему нет?

– У нас встреча. Ты что, забыл?

– Я помню.

– Тогда зачем вырядился в этот блядский наряд?

Илья раздул щеки от обиды но ответить не успел – трелью залился дверной звонок.

– Виктор, ты спишь?

– Теперь уже нет.