Был почти час ночи, когда шумная компания американцев решила вернуться в «Гранд-отель» и, громко разговаривая, стала собирать свои вещи. За ту пару часов, что они провели в мастерской Близнецов, водитель дважды съездил в магазин, и каждый раз он возвращался на Каменный остров с внушительным запасом вин и коробкой горячего фастфуда. В результате стихийно возникшей вечеринки чопорные музейщики так развеселились, что господа «сняли галстуки», дамы отбросили официальный тон, все демократично попивали из пластмассовых стаканчиков и, разбившись на группки, непринужденно общались друг с другом. Руф Кински, с лица которой теперь не сходила счастливая улыбка, пребывала в прекраснейшем настроении. Она не отходила от Близнецов, собственноручно показала сайт своей галереи, горячо говорила о ждущем их успехе, а в конце вечера подарила целую стопку каталогов и долго поясняла, кто есть кто в этих прекрасных изданиях. Для того, чтобы ее понимали коллеги, Руф говорила по-английски, Микимаус нудным голосом переводил, художники доверчиво слушали, улыбались и млели, а лысая Анжела Мак Квин беспрерывно фотографировала их трогательно-растерянные лица. Таким образом, атмосфера в особняке сложилась самая умиротворяющая. Странный и эмоциональный демарш русского галериста по понятным соображениям никто не вспоминал – «бизнес есть бизнес», но по общему веселью, царившему в стане кураторов, было ясно – заокеанские гости ничуть не обескуражены, и даже напротив, чрезвычайно довольны одержанной победой.

Когда наконец дамы разыскали свои сумочки, а мужчины пиджаки и записные книжки, гости, громко смеясь, вышли на улицу. Прекрасная летняя ночь волшебным образом зачаровала захмелевших иностранцев. Высоко-высоко, в черной пустоте северного неба, над электрическим сиянием спящего Петербурга, безмятежно мерцали ослепительные звезды. Напоенный близостью Невы, воздух благоухал ночной свежестью и, казалось, был соткан из тончайших запахов полевых трав, в густых кустах цветущей сирени заливисто пел соловей, и где-то совсем рядом в ночной тишине парка как-то особенно трогательно, будто в деревне, лаяли собаки.

Пока, залюбовавшиеся непривычными для шумного города красотами, кураторы докуривали свои сигары, Микимаус улучил минуту, взял самого трезвого из братьев под локоть и шепнул на прощанье:

– Даже не ожидал от вас такой прыти. Поздравляю.

Михаил сделал сконфуженное лицо и робко попытался возразить:

– Ну что вы.

Микимаус каверзно улыбнулся.

– Все правильно. Пройдет время, прежде чем вы почувствуете разницу, но уверяю – она будет ошеломляющей. Эти люди, – тут он еле заметным жестом указал на столпившихся перед автобусом американцев, – определяют моду в современном искусстве.

На этот раз Михаил предпочел промолчать и с интересом уставился на своего нового и такого проницательного знакомого.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк по делам, – доверительно продолжил Микимаус. – Буду рад нашей встрече в Штатах. Думаю, теперь мы встретимся уже в самое ближайшее время. А до той поры прощайте.

– Спасибо. Вы даже представить себе не можете, как изменил нашу жизнь ваш визит, – взволнованно зачастил Михаил. – Мы здесь как в тюрьме, к нам никого не допускают, ни одного человека.

– Охотно верю.

– Мы едва тут не сошли с ума за два года…

– Мои дорогие! – подошла прощаться Руф Кински. – Спасибо за прекрасный вечер. Послезавтра в галерее мы закончим все наши формальности.

Она поочередно прижала к груди каждого из братьев и после нежного прощания вошла в автобус. Покровительственно поглядывая на смущенных художников, гости пропели радостное «Бай! Бай!». И погрузились следом. Мягко шурша шинами, автобус надежды мгновенно уехал. Еще с минуту братья стояли у калитки и смотрели, как дрожат в ночи удаляющиеся огоньки его стоп-сигналов, а когда красные точки пропали, Илья с тяжелым вздохом уселся на корточки.

– Это мне снится? – устало спросил он. – Если я сплю, то разбуди меня.

Михаил и сам валился с ног. Прислонившись спиной к прохладному каменному забору, он задрал голову к небу и, сощурившись, посмотрел на горящий над головой уличный фонарь. Любимый с детства калейдоскоп: свет мощной лампы, сжимаясь до размера точки, начинает сиять диковинной звездой с яркими, тянущимися во все стороны лучами.

– Если честно, я так рад, что они уехали, – признался он брату. – У меня уже голова начала отключаться. Кински беспрерывно говорит и говорит, нужно что-то отвечать, а у меня все плывет в глазах и ни одной мысли в голове. Я столько за всю жизнь не улыбался. Даже скулы болят. Плохо, что мы с тобой ни слова не знаем по-английски.

– Почему плохо? Может, и хорошо, – заплетающимся языком возразил Илья. – Я так напился!

– Я тоже.

– Меня чуть не вырвало.

– Я же говорил, не пей! Представляешь, если бы ты там наблевал? Дурак, ведь все бы испортил.

– Эта жуткая баба с фотоаппаратом… – начал оправдываться Илья. – Я вдохнул ее парфюм и едва добежал до ведра…

– Ну и как? Полегчало?

– Мне полегчает, если ты пообещаешь, что мы никуда не поедем.

Михаил подхватил брата под локти и рывком поставил на ноги.

Нетвердым шагом они вернулись в дом и очутились в прокуренной мастерской. Пошатываясь и шаркая ногами, Илья доплелся до своего любимого кресла и в изнеможении упал в его мягкую массу. Запрокинув голову, он сонно осмотрел помещение. На всех стенах висели их ранние работы, на станке в центре комнаты сох последний холст «Картины Жизни». В глаза бросался непривычный бардак: всюду винные бутылки, мусор, а на столе с красками среди кистей, пустых банок и прочей дряни – неизвестно кем оставленный желтый чемоданчик.