Шрифт:
— Ну, брат, попробуй арестуй. Мандат, подписанный главкомом; с большими полномочиями человек.
Степан не ответил. Он вспомнил слова Терехова: «Слыхал? Троцкий на трех поездах раскатывает…» Ему теперь стало ясно, что именно хотел сказать иваново-вознесенский большевик: «Троцкому нет дела до наших трудностей, до страданий народных, до армии, проливающей кровь!»
Степан мучился сомнением и тревогой, не зная, что Ленин в ту же ночь писал одному военному работнику:
«…я убеждаюсь, что наш РВСР работает плохо.
Успокаивать и успокаивать, это — плохая тактика. Выходит «игра в спокойствие».
А на деле у нас застой — почти развал… Ленин, как бы отзываясь из Кремля на волнение Степана, заключал:
«Видимо, наш РВС «командует», не интересуясь или не умея следить за исполнением. Если это общий наш грех, то в военном деле это прямо гибель».
Но Степан не знал тогда об этом письме Владимира Ильича, и ему тяжело было носить свои думы. А впереди — столько борьбы, столько сил и жертв потребует революция!
Степан вышел на улицу. Начинался рассвет. Тучи уползали за горизонт, обнажая свежую голубизну неба. За железной дорогой приглушенно стучали пулеметы. Грохнула пушка. Наступал обычный день войны,
Глаза сорок седьмая
У Николки было такое ощущение в это утро, словно ему предстояло совершить прыжок через пропасть. Сердце замирало при мысли о грозящей опасности и радовалось, что там, за железной дорогой, по которой курсировали белогвардейские бронепоезда, ждет его брат Степан.
Отряд занимал деревню Сергиевку на берегу узенькой, но глубокой речушки. Пехотные цепи лежали за околицей, обоз и пулеметные двуколки прижались к домам, укрываясь от смертоносного свиста и грохота стали. В самом центре деревни стояла снятая с передков батарея Алатырского конного полка; всюду под навесами, во дворах, в густом ракитнике были привязаны кавалерийские кони, а бойцы держали фронт на подступах к Сергиевке с юга.
Хотя перестрелка не затихала ни на минуту, однако белые не показывались. Там, за буграми, в низинах, скрытых от наблюдателей, шла какая-то подготовка.
— Ну, пузырь, нынче будет горячий денек, — сказал Севастьян, проверяя пулемет. Он пришел наводчиком в тот расчет, где Николка действовал вторым номером.
— Кашу бы ел дома, кто его неволил, — ворчливо отозвался ездовой Касьянов.
Николка молча протирал тряпкой пулемет, выравнивал заряженную ленту. Не связывался со стариком. Мимо, пригнувшись к луке седла, проскакал Бачурин.
Красноармейцы смотрели вслед разведчику, обменивались замечаниями:
— Куда это москвича леший понес?
— Покормить нас хочет белогвардейским завтраком.
— Еще ужин не кончился — видишь, пуляет-то как! — Эге, ребята, да ведь, и правда, вон за бугорком дымок… Кухня!
— Тебе ж говорят, дура.!
Бачурин исчез в складках местности, вынырнул на миг и снова скрылся за поворотом дороги, что вела вдоль речки к станции Кшень. Вероятно, кашевары заметили красного бойца слишком поздно. Они выскочили на паре лошадей с дымящейся кухней до половины ската и, бросив свое хозяйство, побежали в разные стороны, один, размахивая кнутом, другой — черпаком.
Красноармейцы приветствовали победу Бачурина возгласами одобрения:
— Вот так москвич! Оставил барчуков без еды!
— Да куда их занесло под самую деревню, кашеваров-то?
— Заблудились, поди, ночью…
— А может, ребята, нынче белые воевать откажутся не емши?
Жиденький смешок пробежал вдоль цепи.
В деревню шагом въехал Бачурин, ведя за повод лошадей, которые неохотно тянули дымящуюся кухню.
— Думал с Деникиным схватиться, а попал на каких-то мослов, — улыбался он, сверкая белыми зубами.
Несмотря на обстрел, красноармейцы окружили кухню, открыли котел, полный сварившейся баранины. Некоторые уже отвязывали от поясов неразлучные котелки, чтобы получить свою порцию. Но Терехов, стоявший на стогу сена с биноклем в руке, крикнул:
— По места-ам!
И тотчас все увидели, как от реки по бугру двигались в обход Сергиевки колонны белых. Севастьян дал по передней колонне длинную очередь. Белые залегли, а через минуту двинулись дальше, не меняя боевого порядка. Презрением и самоуверенностью веяло от этих колонн, под пулями не желавших рассыпаться в цепь.
Рявкнули английские пушки с бронепоездов, запылали деревенские постройки, между халупами заметались оторвавшиеся кони. Николка с нетерпением ждал, когда заработает батарея алатырцев. Однако трехдюймовки швырнули по паре снарядов, встали на передки и понеслись к южному участку. Там уже кавалеристы, не выдержав напора врага, садились на коней и скакали к насыпи, чтобы прорваться или погибнуть.
Терехов перебросил один взвод на юг и продолжал вести бой, облегчая маневр Алатырского полка. Он еще ночью понял, в какой мышеловке очутился отряд, и теперь ничему не удивлялся. Даже стал как будто спокойнее, не горячился. Только узкое, худощавое лицо еще больше почернело, а цыганские глаза сузились, и далеко был виден их недобрый блеск.