Степан шел по родному краю. Он узнавал этот большак, укатанный крестьянскими подводами, опустевшие поля и соломенные крыши деревень, багряные перелески и ржавую осоку заброшенных падей. Перед ним вставали ясные зори и пурпурный закат, предвещая ранние заморозки. С криком и беспокойным гомоном кружились на холодном ветру грачи, собираясь в отлет.

Осень.

День за днем все резче становились краски утомленной природы. Все тяжелей набухало небо тучами, и в воздухе чувствовалось суровое дыхание зимы.

Так было всегда. Но такой щемящей боли в сердце Степана никогда еще не было. Лютая ненависть к врагу, сеющему смерть и разрушение на просторах Отчизны, переплелась в нем с невыразимой жалостью к мирным людям, над которыми война занесла свой кровавый меч.

Что ожидает их завтра — отца и мать, жердевскую бедноту, обмывшую трудовым потом каждый вершок родной земли? Какая участь постигнет сирот Ивана Быстрова, солдатку Матрену и Настю?

Отступая по дорогам Орловщины, Степан часто писал домой, но ответа не получал. Мысли одна безрадостнее другой лезли в голову. Степан ежедневно высчитывал, сколько верст осталось до Жердевки; светлый взгляд его туманила нарастающая тревога.

Когда полк проходил по уездному городу, где пробитая пулями штукатурка домов напоминала о прошлогодней авантюре Клепикова, жители торопливо закрывали ставни на окнах и гремели дверными засовами. Здания учреждений опустели, в подъездах валялись потерянные при эвакуации бумаги.

Степан оглянулся с крутизны, слушая урчание двух встретившихся рек — Сосны и Низовки. Не думал он, что придется сдавать свой город без боя. Но гул канонады доносился уже сзади — врагу удалось разрезать армию на части и проникнуть в глубь Орловщины.

Догнав Семенихина, ехавшего верхом в середине колонны, Степан сказал:

— Антон Васильевич, я на минутку заскочу к нашим.

— Не отстанешь? — Семенихин поднял голову, отвлеченный от каких-то дум. — Имей в виду, разъезды белых показались на Малоархангельском большаке.

— Вы не задерживайтесь из-за меня, догоню. — Степан свернул на сухое жнивье и, пришпорив вороного Кобчика, поскакал полем к дальней, едва заметной роще.

— Возьми хоть разведчиков с собой! — крикнул вдо-. гонку Семенихин.

— Не надо.

Тяжкое чувство вины, горечи все сильнее одолевало Степана по мере приближения к дому. Он не знал, что скажет о пропавшем без вести Николке, как успокоит родителей, Настю… Не представлял себе, какими словами объяснит народу поражение Красной Армии.

«Ах, Николка, Николка… Угораздило же отбиться от Терехова, пропала твоя голова!» — Степан скакал против ветра, не вытирая влажных глаз.

Сейчас ему казалось: до чего просто было избежать гибели Николки — взять с собой в полк, не пускать в опасные места… Но ведь раньше это почему-то не приходило на ум. Да и мальчуган бы не согласился прохлаждаться в обозе. Недаром он остался в отряде Терехова.

Быстроногий Кобчик галопом нес Степана по дымившемуся полынной горечью проселку. Звуки боя отчетливо были слышны справа и слева: раскатистый орудийный гул прошивался сухим треском знакомой пулеметной перебранки. Временами низко над землей проползало придушенное расстоянием «урра-а». Откуда-то с юга, из заречной синевы лесов, стреляла тяжелая артиллерия белых: глухо, несколько раз подряд дрогнет пасмурная даль и затем долго-долго завывает растревоженная снарядами высь то громче, то тише, пока груды дерна и желтой глины не оторвутся с грохотом от прибрежных бугров. И опять, точно задерганные кони, спешат, перебраниваясь, пулеметы, застрачивая в лощины и межи, в болотную грязь маленькие озябшие фигуры пехотинцев.

«Глубоко прорвались белые на флангах, — определил Степан. — Заколачивают клинья по Сосне и Низовке… Настоящий котелок получается», — и он с тревогой посмотрел на железную дорогу, забитую не успевшими отойти к Орлу грузовыми составами, артиллерией, пехотой.

Из окрестных деревень тянулись подводы, всадники и пешеходы, скопляясь на исполосованном колесами большаке в темный, медлительный поток беженцев. Остальной народ попрятался, напуганный жуткой тишиной безвластия. Что несет им деникинщина? Не пришлось бы платить за землю и волю своими головушками.

Степан угадывал беспокойные думы земляков. Живым укором стояли перед ним брошенные на поругание осиротевшие дома, поля, дубравы. Да, уже пройден тот рубеж, о котором с опасением и сыновней любовью ни на минуту не забывал комиссар, сражаясь на равнинах Черноземья. Орловщина — дедовский корень, место первого вздоха и первой радости — оставляется врагу. Не верилось до сих пор, что это может случиться, что и здесь прогремит разбойная ярость войны.

Подъезжая к усадьбе коммуны «Заря», Степан невольно пересчитал побелевшие курганы хлебных скирд. Вот так урожай! Вряд ли Гагарину случалось брать от земли такие дары!