Потом удар.

Потом наступила темнота, в которой не было ничего — ни звуков, ни боли, ни липкого асфальта, ни даже нависшей над ней громады грузовика. Была только она сама и лопнувшая под дымящимся колесом голова собаки. И был красный собачий глаз, смотрящий на нее с застывшей обидой.

Она хотела закричать, но не смогла.

А затем спустилась глухая ночь…

— Я очень вам сочувствую, — сказала логопед Регина Павловна. — Но я исчерпала все возможности. Я разговаривала с вашим хирургом, и он тоже не обнаружил у вашей девочки никаких повреждений, которые могли бы привести к таким последствиям. Мы склоняемся к мнению, что немота Сонечки — чисто психическое явление, а потому есть вероятность, что оно временное и речь вернется к ней сама собой.

Она прижала пальцем лежавшую на столе бумажку и притянула ее к себе. Осторожно посмотрела на Сонину маму.

— Господи, что же я могу сделать, — взмолилась Регина Павловна, — если уж такое светило, как Поляков, от нее отказался!

…Плотно сжав губы Соня смотрела в мутное окно, где тяжелый осенний дождь сбивал с шуршащих о стекло ветвей тополя пожелтевшую листву. Небо было похоже на серое шерстяное одеяло, туго натянутое над Городом и проливающее сквозь многочисленные прорехи прямо на головы людей и купола зонтов тонны воды.

Мама погладила ее по плечу. Лицо у нее было очень расстроенное, Соня никак не могла понять почему. Раньше она часто улыбалась, а расстраивалась только тогда, когда папа возвращался с работы пьяный и начинал ругаться. Но папа давно уволился с работы и теперь каждый год ездит на Север, зарабатывать большие деньги, а мама все равно улыбается очень редко. Почему?

— Что же нам делать? — спросила она, с надеждой глядя на врача, то снимая, то снова надевая широкое обручальное кольцо на безымянном пальце. — Ведь мы же не можем просто сидеть и ждать, когда все наладится само собой…

— Самое главное — не теряйте надежды, — успокаивала Регина Павловна. — Ваша Сонечка просто в рубашке родилась. Попасть под гружёный самосвал и отделаться просто трещиной в предплечье — это если не чудо, то невероятное везение… Но, собственно, я вызвала вас только для того, чтобы рекомендовать вас одному крупному специалисту, который мог бы вам помочь. Гринберг Альберт Иосифович, он гипнотизер и очень опытный психиатр. Вот его адрес, обязательно сходите к нему…

Коренастый мужчина лет пятидесяти с большими и, наверное, сильными руками встретил их довольно приветливо. Широко распахнув толстую скрипучую дверь, он с улыбкой пригласил пройти, не поинтересовавшись даже, кто они такие, от кого пришли и зачем, а только помог маме снять плащ, взял Сонину куртку — и то и другое было насквозь мокрое от дождя — и куда-то их унес. Своими лихорадочными движениями, да и лицом он напоминал Соне запахнутого в цветастый халат Чарли Чаплина, которому в конце концов надоели его смешные усы-кисточка, и он отрастил под своим большим пористым носом шикарный кавказский вариант, плавно ниспадающий на круглые щёки.

— Проходите, прошу вас, — каким-то услужливым голосом пригласил он, уступая им дорогу в длинный сумрачный коридор, выложенный морёным паркетом. Со стен на них стеклянными глазами смотрели самые разные животные: олени, рыси, волки, раскрывший клыкастую пасть тигр. На лакированных веточках напряженно восседали какие-то мелкие грызуны, из которых Соня узнала одну лишь белку. Из импровизированного дупла выглядывала кривоносая птаха.

Альберт Иосифович Гринберг, заметив, как Соня разглядывала зверей, объяснил:

— Нет-нет, вы не подумайте, никого из них я не убивал, это всё подарки.

— Ну что вы, — смутилась мама. — Собственно, мы к вам по делу, Альберт Иосифович.

— Я понимаю, понимаю, — продолжал суетиться Гринберг. — Если пришли, значит, по делу… Извините, ваше имя?

— Ой, в самом деле, — снова смутилась мама. — Руденко, Раиса Михайловна, нам рекомендовала вас Регина Павловна, вы должны её знать.

— А, да-да, понимаю, — взгляд Гринберга на мгновение затуманился. — А как вас зовут, барышня? — он наклонился к Соне.

Она хотела ответить, но ничего не получилось, раздалось лишь тихое с хрипотцой мычание. Услышав его, Гринберг распрямился и вопросительно взглянул на маму.

— Да, — сказала она, — собственно, по этому поводу мы к вам и пришли.

Гринберг перестал суетиться и опять посмотрел на Соню, на этот раз уже по-другому — не было в его взгляде того снисхождения, с каким пожилой человек обращается к маленькой девочке, а появилось что-то новое, изучающее, от чего Соне сделалось не по себе.

— Проходите сюда, пожалуйста, — доктор толкнул двери одной из комнат. — Располагайтесь здесь поудобнее, а я на минуту вас оставлю.

Они несмело вошли в комнату. Здесь было столь же сумрачно — темные тяжелые шторьг на окнах задернуты, зеленый торшер около двери создавал ощущение позднего вечера, хотя на улице стоял день. Три стены в комнате были полностью — от плинтуса до потолка — загорожены широкими книжными полками. У одной из стен стояла алюминиевая стремянка. Пахло пылью. Середину комнаты занимали черный круглый стол и два кресла.