«Помню, как поручик Ежинский прикрыл меня в бою… – вспоминал Николя. – Да-а, где ты, мой дорогой поручик? Тебя тоже арестовали эти красные гады, лапотники? Или ты продолжаешь сражаться с ними? Или убежал за границу?.. О-хо-хо… Обидно до ужаса!!.. Обидно, что я молодой и сильный, а убьют!.. Помню тот предпоследний бой, когда Ежинский повел всех в атаку!.. Каким молодцом он выглядел!.. Как энергично он действовал, ведя за собой солдат и офицеров в атаку!.. М-да, эти батраки и воры надолго запомнят тот бой… Поднялись все офицеры и солдаты, стали во весь рост, не пригибаясь… Шли смело под пули!.. Шли смело с барабанным боем, многие пели «Боже, царя храни!» Потом что-то не припомню после боя, что случилось с Ежинским… Говорили, его ранили, отвезли в госпиталь… М-да, а как хочется его увидеть и поговорить по душам!.. Но как мне хочется увидеть хоть на миг мою прекрасную молодую женушку Настеньку!! Где ты, моя Настенька?!»

У Николя закружилась голова, он закрыл глаза и потерял сознание…

Дверь в сарай резко распахнулась, быстрой походкой вошел Щеглов с тремя красноармейцами. Николя лежал, не двигаясь.

Щеглов подошел к нему, толкая Николя грязным сапогом.

– Н-ну, ты, белый офицеришко! Вставай! – скомандовал Щеглов, вытаскивая маузер из кармана.

Однако Николя не подавал признаков жизни.

– Чего это с ним? – не понял Щеглов.

– Может, он помер? – спросил один из красноармейцев.

– Гм, может… А ну принесите-ка ведро воды, окатите его водой.

Один красноармеец побежал за водой, через минуты три Николя окатили водой с головы до ног.

Двое красноармейцев толкали Николя, били по щекам.

– Что такое? Mon dieu… Attendez… Ne pas me tourmentez… – пробурчал Николя, чуть приоткрывая один глаз.

Щеглов засмеялся, снова толкая сапогом лежащего Николя:

– Ой, белый офицерик, вы проснулись? По-французски изволите с нами, неграмотными, говорить?

Красноармейцы хихикнули.

– Вы… вы что хотите? – тихо спросил Николя, наконец, открывая второй глаз и приподнимаясь.

– А ну встать! – заорал Щеглов.

Через минуту Николя поднялся, однако потом зашатался, чуть не упал.

– Ой, они такие белые офицерики хилые! – усмехнулся Щеглов. – Аж на ножках своих слабых дворянских стоять не могут-с!

Николя вздохнул и тихо спросил без всякой надежды – он догадывался о расстреле, ожидая его каждый день:

– В чем дело?

Щеглов вытащил из кармана лист бумаги и стал громко читать:

– В соответствии с решением Совета рабочих и крестьянских депутатов вынесен приговор белому офицеру Андрею Воронцову: расстрелять немедленно. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Председатель Совета…

Щеглов скомкал бумагу со словами:

– Да этого неважно, кто там был председатель… Ясно, офицерик?

Николя предпочел не отвечать.

– Вывести его из сарая! – приказал Щеглов.

Красноармейцы вытолкнули Николя из сарая, ведя за собой, Щеглов шел сзади.

– Ладно… Здесь, что ли… – решил Щеглов, оглядываясь по сторонам.

Николя только что обратил внимание, что наступило раннее, свежее, тихое утро. Большую часть времени, находясь в сарае, он спал, а просыпаясь, раздумывал, лежа на сене. Он поднял голову, смотря на голубое и ясное небо, потом зажмурился. Николя отвык от яркого света, находясь долгое время в темном сарае. Через минуту он открыл глаза, радуясь всему, что видел и ощущал: аромату опавшей листвы, чистому и приятному воздуху, голубому небу, лучам солнца… Даже подувший сырой и холодный ветер не раздражал Николя. Он радостно вытянул руки, вдыхая воздух.

После долгого пребывания в полутемном сарае небо показалось Николя бесконечно просторным, радостным и светлым, а воздух – чистым и изумительным.

В эти последние минуты своей жизни Николя вспоминал прекрасный родной образ жены Настеньки, ее чарующую улыбку, ее милый и заразительный смех… Он вспоминал, как целовал Настеньку, как танцевал с ней вальс… Он мысленно благословил ее, и очень надеялся, что ей удастся спастись от бесчинствующих большевиков, которые, несомненно, полезут в его графское имение. Он не ведал о судьбе Настеньки, своего отца, к сожалению, а теперь накануне неизбежной смерти, стоя со связанными руками, понимал, как мало успел он в жизни совершить! От изнуряющей душу тоски и досады у Николя закружилась голова, он слегка пошатнулся, но усилием воли заставил себя держаться ровно и неподвижно, не показывая врагу своих волнений.

Щеглов минуты три молчал, куря папироску, смотря на спокойное и невозмутимое лицо Николя.

– Ну, барин, – решил спросить Николя Щеглов, – не страшно ли?

Николя промолчал.

– Вот как, – усмехнулся Щеглов, – дескать, барин с нами, босяками, говорить не желают-с? Дескать, мы недостойны их благородий!

Николя воскликнул:

– Сударь! Извольте прекратить насмешки! Стреляйте, я не побегу.

– Эт-то точно, куда ж ты, бедолага, от большевиков убежишь? Некуда!

Ни один мускул не дрогнул на лице Николя. Он смотрел вперед, как бы сквозь красного комиссара.