Его слушали со скукою, едва подавляя звоту. Слушали изъ европейской вжливости, какъ слушаютъ въ Женев, въ Лиг Нацiй болтовню Литвинова. Слушаютъ потому, что не могутъ допустить, чтобы мошенникъ пробрался въ высокое собранiе, и разъ человкъ находится въ ихъ обществ, какой онъ ни будь — его приходится считать порядочнымъ человкомъ.

Наконецъ, онъ кончилъ. Онъ долженъ былъ кончить, потому что какъ ни былъ онъ мало чутокъ и какъ ни упоенъ своимъ краснорчiемъ, но и онъ понялъ, что злоупотреблять дольше имъ нельзя.

Адмиралъ Флислингъ, пятидесятилтнiй полчый человкъ съ краснымъ, бритымъ лицомъ и маленькими пухлыми совсмъ дтскими губами свжаго красиваго рта, не глядя на комиссара, сказалъ, обращаясь къ капитанамъ союзныхъ кораблей:

— Завтра я полагаю отправить моего флагъ офицера къ этимъ мужественнымъ людямъ, чтобы еще разъ поговорить съ ними и убдить ихъ сдаться и перейти къ намъ на суда.

— А, если не согласятся? — быстро спросилъ адмиралъ де-Периньи, загорлый, сухощавый морякъ сь классической французской бородкой временъ Наполеона III и Алжирскихъ побдъ.

— Не согласятся, ну и Богъ съ ними, — спокойно сказалъ Флислингъ. — Снимемся съ якоря и уйдемъ. Можемъ наблюдать за ними посылкой перiодически судовъ и гидроплановъ. Смшно говорить о томъ, что эта маленькая группа Русскихъ патрiотовъ можетъ быть опасна для мiра.

— Но это же никакъ невозможно, — въ сильномъ возбужденiи воскликнулъ комиссаръ. — Это же пощечина трудовому народу всего мiра. Это оскорбленiе пролетарiата, доврившаго судьбы свои демократiямъ великихъ державъ. Рабочiе Англiи и Францiи, когда узнаютъ о такомъ ршенiи, объявятъ забастовки. Будутъ повсемстныя возстанiя. Это же будетъ покровительство тмъ, кто борется съ пролетарiатомъ совтскихъ республикъ, это интервенцiя въ совтскiя дла, это та же голодная блокада, это повторенiе временъ Колчака и Деникина, ошибокъ, за которыя пришлось такъ дорого заплатить.

Его рчь становилась все страстне, онъ сталъ сыпать тирадами изъ коммунистическаго катехизиса. Рядомъ съ адмиральской каютой въ каютъ компанiи стюарты гремли посудой, накрывая къ ужину. Флислингъ, багрово покраснвъ пухлыми щеками, перебилъ комиссара.

— Мн кажется, ваше краснорчiе тутъ совершенно неумстно, — сказалъ онъ, повышая голосъ, — упоминанiе о Колчак и Деникин напрасно. — Флислингъ еще боле покраснлъ. Онъ терялся, какъ остаться джентльменомъ, имя дло съ такимъ человкомъ, какъ этотъ наглый совтскiй комиссаръ. Онъ обвелъ глазами старшихъ англiйскихъ и французскихъ офицеровъ. Онъ искалъ у нихъ поддержки и одобренiя своимъ поступкамъ. — Мн думается, — внушительно сказалъ онъ, — что я правильно выражу наше общее мннiе: — вы согласны со мною. Мы, чортъ возьми, въ большинств, - все боле и боле накаливаясь, раздражаясь и красня воскликнулъ Флислингъ, — уважать наше мннiе вы обязаны.

Англiйскiе и французскiе офицеры молча встали и поклонились адмиралу. Одни краснофлотцы продолжали сидть, низко опустивъ головы. Комиссаръ вскочилъ съ привинченнаго къ полу круглаго кожанаго кресла и, уже не сдерживаясь, закричалъ:

— Это, товарищи … Это же измна длу рабочихъ и вообще … Это же предательство трудового народа и демократiй … Это ударъ въ спину длу мира.

Онъ съ гнвомъ топнулъ ногою по мягкому ковру и выскочилъ изъ каюты. За нимъ сконфуженною гурьбою, какъ побитыя собаки, нагадившiя въ комнат, стали выходить и краснофлотцы.

— Господа, — сказалъ Флислингъ, — какъ будто воздухъ сталъ чище. Откройте еще шире иллюминаторы. Надо еще провтрить … Одиннадцатый часъ, однако. Пять часовъ потеряли на пустую болтовню и лекціи Марксизма. Пожалуйте, господа, ужинать …

Въ два часа ночи флагъ офицеровъ адмирала Флислинга доложилъ ему, что матросы на корабляхъ волнуются. Они покинули койки на верхней и батарейной палубахъ, и на многихъ корабляхъ идутъ летучiе митинги.

Было извстно, что на всхъ корабляхъ есть коммунистическiя ячейки, но этому не придавали значенiя, разсчитывая на благоразумiе общей массы матросовъ. Ночью съ совтскихъ судовъ прибыли агитаторы и матросы подпали подъ влiянiе ихъ смлыхъ свободныхъ речей. Были уже насилiя надъ боцманами и квартермистрами, пытавшимися приказать матросамъ разойтись. Офицеры не смли выйти изъ своихъ каютъ. Мятежъ бжалъ, какъ пламя по пороховой нитк. Зараза быстро охватывала корабли съ экипажами, усталыми отъ тяжелаго плавiнiя по неизвстнымъ морямъ, при неистовой тропической жар.

Безсловесныя и покорныя всегда офицерамъ команды теперь выносили резолюцiи и ставили требованiя. Вдругъ давняя и всегда такъ тщательно скрываемая добрыми, джентльменскими отношенiями классовая вражда между алою и голубою кровью поднялась и вспыхнула съ непреоборимою силою. Стали вспоминать вс бывшiя на протяженiи многихъ лтъ обиды и недоразумиiя. Въ адмирал и офицерахъ увидали враговъ «трудового народа», «капиталистовъ», «блую кость», угнетающую матросовъ. На судахъ стали выносить одинаковыя, точно кмъ то однимъ продиктованныя резолюцiи, вынесенныя на матросскихъ митингахъ.