— Одну минутку — сказал я Музыкальной Ведьме, притаившейся в телефоне-автомате, и прикрыл микрофон ладонью. — Ханна, пожалуйста, потанцуй с ним. — Я снова попытался выдавить одну из моих натужных улыбок. — Он очень известный писатель. Эй, вы еще там? — обратился я к Ведьме.

— Интересно, куда я денусь? — хмыкнула женщина. — Дорогуша, тебе ведь уже было сказано — я не настоящий человек, это всего лишь моя работа.

— Но, Грэди, — Ханна взяла меня под руку, — я не хочу с ним танцевать. — Ее глаза, смотревшие на меня из-под растрепавшейся челки, наполнились такой тоскливой мольбой, что я не на шутку встревожился. Обычно Ханна воспринимала окружающую действительность с тихим оптимизмом, как и подобает девушке, выросшей в мормонской общине, всегда оставаясь подчеркнуто вежливой и сохраняя способность с философским спокойствием относиться к любым скандальным, печальным и диковинным событиям местного и вселенского масштаба. — Я хочу танцевать с тобой.

— Хорошо. — Вытянув шею, я наблюдал, как К. на полном ходу развернулся на сто восемьдесят градусов и с пьяной сосредоточенностью начал прокладывать обратный курс к столику. Он прибыл как раз в тот момент, когда головы Джеймса Лира и Терри Крабтри вынырнули на поверхность после погружения в очень долгий и очень глубокий поцелуй и закачались в плывущем по залу розоватом тумане. Глаза Джеймса расширились и остекленели, а губы сложились в большую идеально ровную букву «О».

— Извините, — сказал я в трубку, — но мне пора бежать.

— Да-да, конечно, дорогуша. — Женщина порывисто вздохнула и в раздумье принялась барабанить по наушникам своими длинными ядовито-розовыми ногтями. — Как насчет «Sukiyaki»?

— Отлично. А почему бы оставшиеся две песни вам тоже не поставить по своему выбору?

Я повесил трубку, заключил Ханну в вялые объятия и рассыпался в извинениях. Я извинился раз двадцать, так что в результате мы оба перестали понимать, о чем, собственно, идет речь. Ханна заверила меня, что все в порядке, и я поспешил к столику в дальнем углу зала. Подойдя к моим воркующим голубкам, я положил холодные пальцы на пылающий затылок Джеймса Лира.

— Через десять секунд, — сказал я, помогая Джеймсу подняться на ноги, — сюда набьется столько народу, что мы не сможем пробиться к выходу.

Ханна сказала, что никогда не была у Джеймса Лира в гостях, но, кажется, он снимает мансарду в доме своей тетушки Рейчел, которая живет где-то на Маунтан-Лебанон. Поскольку ни у кого из нас не было желания тащиться в Саут-Хиллз в два часа ночи, я упаковал Джеймса в крошечный, размером не больше спичечного коробка «рено» Ханны и велел им ехать ко мне домой. Крабтри и К. я намеревался отвезти сам, решив, что для всех четверых это будет самая безопасная комбинация.

Я уже собирался захлопнуть дверцу, когда Джеймс беспокойно заворочался на сиденье и поднял на меня перекошенное невыносимым страданием лицо.

— Ему снится плохой сон, — сказал я.

Мы с Ханной некоторое время постояли над спящим, наблюдая за его мучениями.

— Да-а, — протянула Ханна, — похоже, его плохой сон действительно очень плох, как плохое кино.

— Музыка отвратительная, — тоном мрачного критика изрек я, — и очень много мексиканских полицейских.

Джеймс поднял руку и, не открывая глаз, похлопал себя по левому плечу, затем по правому, как будто, лежа дома в собственной постели, пытался нащупать сползшую подушку.

— Мой рюкзак, — промычал он и распахнул глаза.

— Рюкзак, — воскликнула Ханна, обращаясь ко мне, — такой потертый грязно-зеленый мешок.

Джеймс снова вскинул бледную руку, пошарил по коленям, по сиденью, по полу возле своих ног и неожиданно схватился за ручку двери, собираясь вылезти наружу.

— Э-э, нет, приятель, сиди смирно. — Я затолкал Джеймса обратно в салон и обернулся к Крабтри, который сражался с К., пытаясь прислонить его обмякшее, как у сломанной марионетки, тело к капоту моего «гэлекси». Я крикнул Терри, что сбегаю в бар за рюкзаком Джеймса, и швырнул ему ключи. Они описали широкую дугу, попали ему в плечо и, звякнув, шлепнулись в лужу у правого колеса машины. Крабтри смерил меня грозным взглядом, присел на корточки и потянулся за ключами, одновременно упираясь одной рукой в живот старому эльфу.

— Извини, — пробормотал я и похромал к дверям бара.

Когда я вернулся в зал и прошмыгнул к столику, человек, которого мы с Крабтри окрестили Верноном Хардэпплом, попытался оттеснить меня в сторону и занять место в нашем укромном уголке. Мы оказались лицом к лицу, я почувствовал на щеке его жаркое дыхание, пропитанное кисловатым запахом пива. Гигантская волосяная пирамида у него на голове съехала набок и стала похожа на приплюснутый черный помпон. Вернон был готов вступить со мной в дружескую беседу.

— Что это вы пялились на меня? — поинтересовался он. У Вернона оказался низкий скрипучий голос и неприятная манера растягивать слова. При ближайшем рассмотрении я заметил, что шрамы у него на лице были оставлены каким-то зазубренным и не очень острым предметом. — Увидели что-нибудь смешное?

— Лично я на тебя не смотрел. — Я мило улыбнулся.

— На чьей машине ты ездишь?

— Что значит «на чьей»?

— «Форд-гэлекси», пятисотая модель, 1966 года выпуска, цвет «голубая хвоя», номерной знак YAW 332. Твоя машина?