Голоса стихли. Мне стало страшно — страшно за себя, за Димку,— и в то же время меня разбирало любопытство. Хотелось дослушать, чем этот разговор кончится. Я еще не знал, какое преступление совершил Федор (после выяснилось, что и дядя Коля этого не знал), но уже начинал ненавидеть и бояться его. Что стоит такому задушить, пырнуть ножом?

— Ну, покалякали и хватит, Николай Степаныч, пойдем спать,— снова заговорил Федор.

Он, видно, встал — послышались мягкие, кошачьи шаги. Ветерок накатывал волнами. Когда таежный шум, глухой и печальный, сходил на нет, эти шаги были хорошо слышны.

— Погоди,— остановил Федора дядя Коля.— Ты все-таки подумай. Мужик ты здоровый...

— На твоих харчах отъелся!

— Главное — отъелся, а на чьих — это уже другой разговор,— буркнул дядя Коля.— Если верить пацанам, воина идет трудная, а на такой войне, я по гражданской знаю, каждый штык на счету. А ты, к тому же, явишься не с пустыми руками, кое-какое золотишко на стол покладешь.

— Золотишко возьмут, не побрезгуют, а меня...— Федор издал какой-то утробный звук, похожий на тяжелый вздох. Кошачьи шаги стихли. Он, наверное, стоял и думал.

И тут заворочался, шурша сухой подстилкой, и что-то забормотал во сне Димка. За дверью сразу попритихли, насторожились. Кажется, только сейчас дядя Коля и Федор вспомнили о нашем присутствии. Скоро, однако, они снова успокоились, но разговаривать продолжали уже потише, так что я поначалу мало что разбирал. Лишь какое-то время спустя, когда они опять перестали нас остерегаться, думая, что мы спим, я услыхал поразившие меня слова:

— А что ты думаешь, могут ведь взять и послать, а? — и тот же утробный, только уже не вздох, а вроде бы смех.

— Запросто, о чем речь! — как будто обрадовался дядя Коля, хотя чему тут было радоваться, я не мог взять в толк. Подумаешь, защитник нашелся.

Я посмотрел на спящего друга. В избушке было темно, хоть глаз выколи. Только когда дядя Коля или Федор, я не знал кто, начинали шуровать костер, в дверную щель проникал трепетно мигающий красноватый свет. На мгновенье из кромешной тьмы проступало спящее, блаженное лицо Димки. То ли от теней, то ли еще отчего, оно казалось вытянутым и странно заостренным.

Стараясь не шуршать хвойными лапками, я приподнялся на локте, затаил дыхание.

А Федор продолжал:

— В самом деле, засудить человека — чего проще! А на фронте от меня, глядишь, будет хоть маленькая, а польза. Сойдемся грудь в грудь с фашистом, еще неизвестно, кто кого — фашист меня или, наоборот, я фашиста!

— Да что ты, Федя, Да тебя никакой фашист не одолеет! Ты же смотри какой ловкий, черт!

— Хочешь попробовать?

— А что?

— А ну давай! Давай! Началась возня. Это дядя Коля шутки ради схватился с Федором. Слышно было, как они тяжело дышат, топчась на месте. Под сапогами у них хрустели сухие сосновые шишки. После того как возня прекратилась, Федор, наконец, принял окончательное и, главное, единственно правильное решение:

— Раз такое дело, то мы вот что, Степаныч... В военкомат пойдешь ты...

— Это с какой же стати?

— Пойдешь как друг, все обо мне доложишь, все честь по чести, а после уже я сам...

— Погоди, погоди... Получается, я тебя вроде бы выдаю,— заколебался дядя Коля.— Нет, пойдешь ты, Федя. Положишь на стол золотой песочек и скажешь, кто ты такой и зачем явился. Если от души, с полным раскаянием,— поверят. Я полагаю, и до меня очередь дойдет. Вот и встретимся мы с тобой где-нибудь в окопе. Ты еще и признавать меня не захочешь, если к тому времени командиром заделаешься... «Кто такой? Откуда? И по какому-такому случаю?»

— Хорошо, придется самому. Но ты как свидетель будешь рядом, понял? Ты должен подтвердить, что все эти...— Федор сделал паузу, должно быть, считал,— все эти два с половиной месяца я здесь занимался трудовым перевоспитанием. Лады?

— А не передумаешь?

— Железно!

— Смотри. Тогда лады!

Они еще посмеялись, побалагурили, довольные принятым решением, потом осторожно, на цыпочках, вошли в избушку и улеглись каждый на своем месте. Я засопел, делая вид, будто беспробудно сплю. На самом деле какой тут сон. Федор лежал рядом со мной, на расстоянии локтя, и при одной мысли о том, что он здесь, рядом, у меня то горела, то холодела спина.

Наутро дядя Коля сварил кулеш, вскипятил чай.

— Живей-живей! Бери, Федя, свою большую ложку. Сейчас мы подзаправимся и айда золотишко добывать. Последний день — последняя удача! — сыпал он на ходу.

Между разговорами мы незаметно покончили с завтраком.

— За дело, ребятки, за дело! — бодренько встал с бревна дядя Коля.— Тебе, Федя, я советую сбегать в тот ложок...— Он показал куда-то за речку.