— Ода.

— Но в чем-то наше обновленчество, в его чистой форме, ставило те же задачи, — заметил Мелик.

— В чем-то да, но все-таки это ужасно — сравнивать наших обновленцев с католиками, — сказала Таня, трогательно сжимая на груди руки.

— Почему? — нарочито спокойно удивился Мелик. — В конце концов, суть одна и здесь и там. Церковь пытается найти какие-то формы существования, которые соответствовали бы современному, изменившемуся с тех пор, как впервые было проповедано Евангелие, миру. В этих попытках возможны известные злоупотребления. Но они возможны не только здесь, в Православии, они были и на Западе. История знает их немало.

Гость засмеялся, вовсе не возмущаясь, а радуясь, наоборот, этой внезапной живости русской беседы.

Отец Владимир, распорядившись на кухне, вошел сюда, но сел не на свое место, а на ручку кресла изящного юноши.

Григорий Григорьевич восторженно обернулся к нему:

— О, вы видите?!

— Да, тут серьезные спорщики, — захохотал священник.

Таня, которой передалось сейчас же это радостное, восторженное состояние, проникаясь любовью к этому милому, немного наивному человеку и не желая больше сдерживать себя, сказала:

— А ведь мы даже не знаем, откуда вы. Я, по крайней ме ре, не знаю.

— О, Григорий Григорьевич побывал, наверно, всюду! — снова развеселился отец Владимир.

— Да, я много бывал всюду, — подтвердил Григорий Григорьевич, но скорее печально, чем весело. — Я жил в Германии, Франции, Англия. Я воевал в Африка. Потом я жил в Америка и Америка Латин. Потом Испань. Сейчас я живу в Испань.

— Замечательно, черт возьми, — воскликнул Вирхов, тоже поддаваясь тому же блаженному настроению, что и Таня, хотя сам Григорий Григорьевич был теперь несколько мрачен.

При слове «черт» отец Владимир незаметно перекрестился. Юноша с редкой бородкой показался в это время из-за портьеры, улыбаясь и блестя глазами, и дал знак, что все готово. Легко поднявшись, отец Владимир пригласил их:

— Ну что ж, пойдемте откушаем чаю.

Пропуская остальных, Вирхов и Мелик на мгновение задержались в проходе, и Вирхов тихо спросил:

— Так что? Кто это? Что все это значит?

— Только тихо, — предупредил Мелик. — Это какой-то большой человек. — Он покрутил неопределенно пальцами. — Только тихо, — повторил он, — я тебе скажу, но ты сам понимаешь: никому ни намека.

— Ну разумеется.

— И даже этим не показывай, что знаешь. — Да.

— Гм… Ну, словом, он, скорей всего, из ордена…

— Из ордена? Из какого?

Вирхову показалось, что Мелик немного смутился.

— Не знаю, — с неудовольствием сказал тот. — Не знаю, точно ли он в ордене. Этого никто, кроме его начальства, я думаю, не знает. Но, во всяком случае, какие-то связи у него есть.

— Здорово, — восхитился Вирхов.

— Но ты молчи. Ни слова. Понятно?

— Да, конечно.

Перешли в маленькую кухню, помещавшуюся тут же, за стеной; большая, должно быть, была внизу. Здесь стояли газовая плита на две конфорки, немецкий кухонный гарнитур, беленькие шкафчики, маленькие разноцветные табуретки и столик на жиденьких ножках. В углу висели две иконки и на стене распятие.

— Ну что ж, прочитаем молитву, — энергично сказал отец Владимир, немедленно принимаясь читать.

Все повернулись к иконам. «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении…» — читал священник. Григорий Григорьевич из уважения к собравшимся крестился как православный.

Уселись. Закуска не была обильной: бутерброды с сыром, печенье. Вина не дали по случаю поста.

— Ну так о чем же вы тут успели завести диспут? — спросил отец Владимир.

— Трудно определить сразу, — сказала Таня, все еще не остывшая от своего восторга. — Пожалуй, что о Церкви в современном мире.

— Вот как? Значит, быка за рога! — громогласно захохотал отец Владимир. — Ну что же. У Церкви и в современном мире, как и раньше, одна задача — свидетельствовать вечное и нетленное Слово Божие… Его, безусловно, можно свидетельствовать по-разному, но суть всегда одна.

— Да, — согласился Мелик, видно, тоже увлекшись и забыв о том, что хотел быть сегодня сдержан и почтителен, — но Церковь двадцатого века должна говорить с человеком двадцатого века, а не третьего и не тринадцатого. С тех пор изменились слова, изменились значения слов. Мы, например, не можем быть абсолютно уверены, что знаем, что понимал Никейский собор под словом homoousious.

— Я предпочел бы говорить, — перебил его отец Владимир, — не «Церковь двадцатого века», а «Церковь в двадцатом веке». Есть христиане двадцатого века, но, строго говоря, нет Церкви двадцатого века, так же как нет и не может быть Евангелия двадцатого века. Церковь, подобно Евангелию, одна и едина, идет через все века. Хотя, безусловно, язык, культовые формы и формы церковной жизни могут изменяться и изменяются очень сильно. Как сказал Папа Иоанн XXIII, «субстанция, сущность христианского учения, содержащаяся в Символе Веры, — это одно, а ее формулировка — это совершенно другое».