Все невольно затаили дыхание, поражаясь этой прыткости западноевропейского ума, так легко обнажающего самые корни вещей.

— Бог умер, — продолжал между тем Григорий Григорьевич. — Вот последний и оконшательный истина нашего днья. Он умер, убил себя во Иезус Кристос. Иезус Кристос был воплотьившийся Бог. В нем Бог, трансцендентный и всемогусший Господь, истошник и основаньий бытия, приньял образ раб, стал человъек, и распьят, и умер…Здьесь… весь моешь, заключенный прьеждье в бытии за пределы наш мир…is released into the world, — сказал он, не найдя, как это будет по-русски.

Таня сидела, прижав руки к груди, вздрагивала, когда Григорий Григорьевич делал слишком резкие ударения, и не сразу нашла нужное слово.

— Неважно, — сказал отец Владимир. — Переводите: внесена в этот мир.

— О да, — кивнул Григорий Григорьевич. — В этот мир. Куда Бог вошел через Иезус Кристос. Трансцендентный царство теперь пуст. Это сдвигает наш интерес с запред'елный Бог к человьек. Избавляй нас от тяжелый страх. Это есть искупительный событий.

— И в этом заключается провиденциальность. Промысел Божий. — Таня попыталась принять тот же вид, что был у отца Владимира.

— Ода.

— А как же Армагеддон?

— О, вы имеете в виду сражений перед Страшный суд? — уточнил тот. — Я думаю, человьек сам себье есть этот посльедний сражений!

— Но ведь это ужасно — так думать! — вскрикнула Таня, порывисто оборачиваясь за помощью к отцу Владимиру. — Мы же не можем так думать, мы же молимся, чувствуем живое присутствие Бога.

— Ну, ведь это же в символическом смысле, — успокоительно и со смешком возразил отец Владимир. — Я думаю, что в символическом смысле это верно.

— Ах, в символическом, — смутилась Таня. (Вирхов глядел на нее со все большим удивлением.) — Тогда, конечно, это верно. Если так, то это давно известно, — сказала она, еще немного ежась. — И Беллармин, и другие в XVI веке уже писали об этом.

Отец Владимир уже совсем весело взмахнул рукой:

— Вот видите, какие у нас тут знатоки.

— Конечно, — сказала Таня, рдея от похвалы и воодушевляясь. — В XVI веке, когда начался хаос Возрождения, после того как в Средние века был уже достигнут, казалось, идеал христианской жизни, они должны были объяснить себе, почему то, что представлялось им таким прочным и совершенным, вдруг оказалось ненужным Богу и рухнуло. Они действительно объясняли себе это похоже. Они считали, что Бог хочет дальнейшего развития человека, и опыт Средних веков недостаточен, чтобы раскрыть человека в его полноте.

— О да, да, — закивал Григорий Григорьевич. — Вы читайте это? Это удивительно. У нас совсем никто это не чи-тайт. Скажитье, как ваше имя. Я не услышал в первый раз.

— Таня, Татьяна Манн.

— О-о, — протянул он с несколько непонятным выражением, будто что-то припоминая. На его лице отразилось было удивление, брови кустиками полезли наверх, но он взял себя в руки и спросил, будто бы восхищаясь уже только ее интересом к Беллармину:

— Я сам недавно читал о Беллармин… и о другие, о Молине… вы знайте? — (Она кивнула.) — Я читал о них книга рёге Michel… о, я забыл фамилий. Проклятый памьять. Я бы хотьел говорил с вами об этом еще… Не сейчас, сейчас мне надо скоро уходить. Я хотел бы еще увидьеть вас однажды.

— Да, конечно, конечно, — вспыхнула Таня. — Мы сейчас поедем вместе домой, и я дам вам свой телефон.

— Мы же собирались в Покровское с вами, — вполголоса сказал Вирхов.

— Нет, нет, я не еду в Покровское, я не могу, — быстро ответила она, уклоняясь от взгляда и снова обращаясь к Григорию Григорьевичу. — К сожалению, в Москве нет ни одной книги Беллармина, нигде в библиотеках, по-моему, нет.

— Я вам буду присылать, — обрадовался Григорий Григорьевич. — Я напишу сейчас, когда я еще в Москве, чтобы мне прислали.

— Спасибо, спасибо, — растроганно благодарила Таня.

Григорий Григорьевич между тем вынул хорошенькую черненькую записную книжку с золотым карандашиком и, полистав ее (она была с дневником), сообщил, что позвонит в пятницу с утра.

Они посидели еще немного; разговор пошел о чем-то незначительном: отец Владимир и светский юноша рассказывали о книгах, которые им удалось найти за последние недели, но Вирхов внимательно и с удовольствием слушал, стараясь запомнить новые для него имена и названия ученых трудов по религиозной философии и истории. По Таниным замечаниям тоже то и дело обнаруживалось, что и она прекрасно знает и даже читала многое из того, о чем сам отец Владимир иногда только слышал, но не мог достать. Вирхов торжествовал, покоряясь очарованию филологической мудрости, перед которой вообще всегда благоговел, совсем не владея ею.

В глубине души ему только было неудобно, что он совсем не беспокоится, умер на самом деле Бог или нет, — ему просто было приятно сейчас вдруг так запросто присутствовать здесь, быть в том кругу, куда он, в сущности, всегда мечтал войти, оказаться достойным наконец приобщиться той культуре, которой ему всегда так недоставало. Он представил себе, как сблизится с этими людьми, с этой средой, узнает то, что знают они, и был горд собой, повторяя себе, что заслужил, выстрадал это всегдашней своей готовностью признать собственное несовершенство, всегдашним недовольством собой, стремлением, насколько в его силах, это несовершенство избыть. Особенно понравился ему светский юноша: молодой человек, несомненно, не был заурядным снобом, он именно хотел, как и сам Вирхов, быть европейцем, хотел вырваться с обычного уровня поведения, держать себя так, как должен был держать себя воспитанный русский человек прежде; так, как если бы (…).