— Да.

— У Мелика? Почему ты так забеспокоился?

— У отца Владимира…

— Да, он говорил, что знаком с ним по прошлым приездам. — «Университет, культурный обмен», — написал Хазин.

— Да, это так, — согласился Вирхов. — А что, он сам сказал тебе, что он оттуда? — он показал на слово «Комитет».

— Нет, он не говорил прямо, но они дали так понять. А у тебя другие сведения?

— И Мелик тоже не сказал этого прямо? — продолжал настаивать Вирхов.

— А в чем дело? Что мы тут задаем друг другу загадки?! — Хазин рассердился и нервно стал есть, вслепую тыча вилкой в кастрюлю, роняя куски и брезгливо стряхивая с усов застрявшие крошки.

— Извини меня, — Вирхов постарался смягчить его. — Дело в том, что я позавчера понял так, что он как раз вовсе не оттуда.

Он смутился и не знал, хорошо ли сейчас сделает, если скажет, откуда иностранец, и выдаст Мелика. «Ведь я знаю, что Хазин фантазер и мог все это вообразить себе, — подумал он. — С другой стороны, Мелик ведь тоже не сказал ничего определенного. Может быть, мне самому это померещилось? Сказал Мелик, что тот из ордена, или не сказал? Нет, он сам говорил, что сомневается, что это за человек. Его привела к нему Марья Александровна». «Мы ничего не можем проверить, и в этом наше несчастье!» — вспомнил он. Наконец ему пришло в голову также еще и то, что Мелик мог просто не доверять ему самому, мог не захотеть посвящать его во все подробности и для того сбить с толку, назвав первое попавшееся слово. «Они относятся ко мне, в сущности, как к человеку, который проявляет ко всему этом лишь некоторое любопытство, — обиженно подумал он, сознавая в то же время, что они в чем-то правы. — Значит, Мелик темнит… Но здесь есть и еще одна возможность».

Совсем погрустнев, жена Хазина встала, одергивая старенькое платье на раздавшемся теле, и вышла. Хазин, однако, забыл, что Вирхов мог сообщить ему нечто важное, и начал возбужденно и подробно рассказывать дальше: о чем они говорили с иностранцем, как толково и хитро он объяснил ему обстановку, настроение различных групп общества и прочее.

Вирхов ждал, почти не слушая его или слушая с досадой и не веря ни единому слову, пока тот с воодушевлением описывал (снова забыв про подслушивающие устройства или считая, что это даже будет полезно, если там узнают), как быстро согласился с ним «комитетчик», как сразу понял, что им нужно, как горячо он выразил признательность за науку, как рад был знакомству. «Насколько все просто. Насколько наивно. Если это действительно подсадная утка, шептал про себя Вирхов, — то это замечательно, как все просто. Какое бахвальство. Воображаю, как тот должен был в душе смеяться, выслушивая эти объяснения… если только это все так…» Он с трудом дождался, пока Хазин кончит.

Почувствовав, что увлекся и рассказывает только о своих делах, совсем не интересуясь планами Турчинского, Хазин наконец остановился. (Или, быть может, настоящей целью его была «агитация» и он рассказывал все это лишь для того, чтобы воодушевить приятеля, перетянуть его на свою сторону.)

— Да… Ну что ж я все о своем да о своем. Позволь поинтересоваться также, какие такие твои намерения? — спросил он немного напряженно, ироничным тоном, словно уже заранее ожидал неблагоприятного ответа и приготовился снова долго и упорно переубеждать того.

Вирхов, заметив это, испугался, что сейчас начнется новый спор, ибо Хазин, вероятно, как ни странно, совсем забыл, что в истории с иностранцем имеются неясности.

Турчинский, грузно опершись на колени локтями, сидел, не поднимая головы, и явно не собирался отвечать сразу. Судя по выражению лица, он все еще обдумывал то, что рассказал Хазин.

— Подожди, — медленно произнес он. — Так что сказал про него Мелик тебе?

Он повернул к Вирхову свое крупное лицо с густыми, в палец шириной, бровями.

Вирхов смутился, все еще не зная, хорошо ли поступает, но сказал:

— Мне он сказал, что это человек клерикальный, что ли… — Он запнулся. — Словом, из одной религиозной организации…

— Это может не противоречить одно другому, — тут же возразил Хазин.

Турчинский тяжело вздохнул:

— Мелик у меня всегда вызывает сомнения, мне самому неясные. Я не хочу сказать о нем ничего плохого. Но каждый раз, когда поговорю с ним, обязательно остается что-то. Осадок. В нем всегда есть какая-то лишняя озабоченность.

— Может быть, сексуальная? — пошутил Хазин.

— Вряд ли, — пробасил Турчинский. — Это ерунда, значения не имеет.

Хазин умно сощурился:

— А тебе не кажется, что мы, к сожалению, часто становимся жертвами некоторых привычных для наших интеллигентов мнений, — он с отвращением покривился. — Интеллигенция привыкла судить людей так, а не иначе, и мы послушно это принимаем! Вот я сейчас расскажу одну историю… Как раз в те дни, когда мы написали письмо Верховному Совету, к Ивану в квартиру звонок. Открываем дверь, стоит беленький парнишка. Говорит, услышал о нас по зарубежному радио, разыскал, пришел. С завода. Зовут Толя. Да ты его прошлый раз у меня видел… Так что ж ты думаешь? Ну мы поговорили с ним, пригласили бывать еще, но как только он вышел, Иван сразу — «стукач»! И до сих пор, вот уж сколько времени прошло, парня знаем вдоль и поперек, и все равно стукач — и все. Разве так можно, это же, прошу заметить, трусость! Кроме того, мы хотя и осудили недавно клерикалов, но Иисуса Христа не отвергаем. Церковь, христианство, религиозность — разные вещи.

— Ты это к чему? — исподлобья посмотрел на него Турчинский.

— А к тому, что с Медиком у нас, к нашему стыду, происходит… произошло то же самое, — раздраженно и резко стал отчеканивать Хазин. — Кто-то когда-то что-то про него сказал. Правда это или нет, никто не знает. Даже если это и правда, это еще ни о чем не говорит. Но с тех пор мы с подозрением относимся к незаурядному, одаренному, ищущему человеку. Это все интеллигентские штуки: сидеть в г… и обязательно стараться посадить туда другого. Извалять его, понимаешь ли, получше. Эти Оленьки, Ирочки, суки, е… их мать! Он, конечно, человек трудный, что и говорить, и его носит и туда и сюда. Я сам с ним ругался немало… Ну а кто не трудный?