Он вдруг представил себе, как можно будет рассказать об этих шутках Ольге, но его гость посмотрел на него долгим и упорным, гипнотическим взглядом, потом утвердительно склонил треугольную голову.

— Эге! — воскликнул Мелик, сознавая, что выходит очень фальшиво. — Так это, оказывается, сватовство? Прекрасно, прекрасно. Какая мысль. И что же, в-вас… в-вас, — от возбуждения он начал заикаться, — вас об этом просили или вы сами догадались?! Это, пардон, прямо какое-то сводничество! Ха-ха-ха! И какую же невесту вы мне подыскали? Богата ли она, красива ли? Кто ее родители? Я надеюсь, все из хорошей семьи?

— Я подыскал тебе невесту по имени Татьяна Манн, — сказал сводник, нахохлившись в своем пальто, все еще не очень уверенный как будто в успехе предприятия.

— Ах вот оно что, — прошептал Мелик, осекшись. — Так это как же… как же? Она вас сама попросила, или вы… так сказать, проявляете инициативу? Как я это должен понимать?

Он неожиданно вспомнил, как два дня назад, пьяный, рассказывал Алексею, что собирается жениться, врал ему что-то насчет своих невест и почему-то начал перечисление именно с Тани. «Понятно, почему я назвал ее, — попытался успокоить он себя теперь. — Потому что она действительно была в моей жизни первой, на ком я намеревался жениться. Я и начал рассказывать с нее. Спьяну, конечно. Стрезва никогда бы, конечно, не сказал… Да, но этот-то тип откуда все взял? То, что Алексей сам подослал его, разумеется, исключено. Значит, правда, это просто через него тянется ниточка. Он, значит, стучит; теперь не только на Лютера с Кальвином, но и на меня. Крепко же я влип».

— Так, хорошо, — протянул он, чтобы хоть что-то сказать и тем временем успеть составить в уме какой-то дальнейший план. — Следовательно, это не я должен помочь вам жениться, а вы пришли помочь мне жениться, причем именно на Тане Манн. Кто же вас послал ко мне?

— Она сказала мне: «Иди к нему, он тебе поможет».

— Сказала сама? И когда же это она так сказала?

— Вчера.

— Вчера? Извините, но вы должны понимать, что это ведь очень легко проверить, — заговорил Мелик. — Видите ли, я же ей звонил вчера. Почему же она меня не предупредила, что собирается послать вас сюда? Вы не помните, в котором часу вы были у нее? Может быть, я звонил до ва шего прихода?

— Да, это так, — подтвердил тот. — Когда я пришел, она сказала: «А, вот как хорошо, только что звонил Мелик».

— Вон оно что, понятно, понятно, — промычал Мелик. Его вдруг осенила мысль, что Татьяна могла послать этого человека сюда с совсем другой целью: ему, может быть, верно, нужно было чем-то помочь, куда-то его устроить и так далее, а старик в безумном своем знании жизни догадался, что если уж женщина в таких случаях посылает к кому-то за помощью, то чаще всего хочет напомнить о себе. «Значит, это кто-то из ее подопечных, — стал размышлять он. — Из несчастненьких. Левка тут как раз о них говорил… Только какое странное дело. Интересно, что она ему обо мне нагородила?» — Вы что же, давно ее знаете? — спросил он.

— Давно. Очень давно. С детства. — Старик устремил глаза вдаль, словно вспоминая, сколько же точно лет он ее знает.

Мелик насторожился.

— А откуда вы ее знаете? — решив, что в таком разговоре нужно отбросить все приличия, спросил он.

— Я сидел в лагере особого режима вместе с друзьями ее отца, — твердо ответил гость.

Мелик затаил дыхание, от волнения боясь сглотнуть и выдать себя.

— С друзьями ее отца? — сдавленным и прерывающимся голосом сказал он. — Они живы?

— Они все умерли.

— Умерли? Где, в лагере?

Старик подозрительно поглядел на него:

— В лагере. Мне известно точно. Я узнавал.

Мелик, схватившись за спинку кровати, с усилием встал, слабо метнулся сперва к окну, потом туда, где было темнее, к двери, чтобы нежданный гость не смог заметить его дрожи.

— Вот как, вот как, — несколько раз повторил он, терзаясь про себя, что неужели может быть такое и правду этот человек, кто бы он ни был, пришел напомнить ему о чем-то. «Стало быть, он действительно вестник оттуда, — подумал он. — Танька его за этим и послала. Жестоко. Ну да, она ведь жалости не знает. Недаром я вспомнил сегодня о богинях мести… Да, но ведь те тоже знают обо всем об этом, — сказал он, разумея под теми отнюдь не „богинь мести“, а КГБ. — То есть это, может быть, и не ее рук дело. Но старик сказал, что пришел от нее…» — Хорошо, хорошо. А кто же эти его друзья?! — сорвался он, хотя только что намеревался для отвода глаз спросить о чем-нибудь еще. — Кто они?.. Я спрашиваю об этом потому, — торопливо стал вы кручиваться он, — что мой собственный отец тоже, кажется, погиб в лагере. Я его совсем не знал. Поэтому судьба Та-ниного отца меня тоже всегда волновала. Вот я и спрашиваю, кто они, его друзья?!!

Старик дико посмотрел на него, затем выражение его вдруг сменилось:

— Хе-хе-хе, хе-хе-хе, — неожиданно умилился он, щерясь в улыбе так, что длинный обвислый нос достал ему до нижней губы. — Молодо-зелено. Не торопись, сынок. Все узнаешь! Ничего не утаю. Все открою тебе, сынок. Чего знаю, всему научу.

Это обращение «сынок» почему-то окончательно вывело Мелика из себя, и он взбесился, почувствовав, что с каждой минутой все больше устает от этой бесплодной борьбы, от этой неуменьшающейся неизвестности и церемониться ему дальше нельзя.

— Хватит дурака валять! — гневно и еще сильнее распаляя себя криком, заорал он. — Хватит! Надоело! Какой я тебе сынок?! Перестань мне тут кретина из себя строить, отвечай на вопросы точно или иди отсюда!

Закричав, он снова испугался, что человек этот все же сумасшедший (ему показалось, что глаза у того как-то нехорошо заблестели) и от крика может сам сорваться и броситься на него, сильный, как все буйно помешанные во время припадка. Но гость его вдруг всхлипнул, а потом заплакал настоящими слезами, размазывая их по лицу большими своими руками с плоскими расплющенными пальцами.