– В половине пятого, – сказал Брозкок.

– Что – в половине пятого? – спросил Гиллон.

– Чай, приятель, чай. – Гиллон почувствовал, что управляющему очень хотелось добавить: «Идиот». Но в эти дни он был чрезвычайно сдержан.

– Я так и подумал, – сказал Гиллон. Боюсь, вам придется передать графу, что я не смогу быть.

Брозкок уже пошел было прочь, бормоча что-то через плечо, но тут остановился.

– Когда лорд Файф приглашает на чай, отказов не бывает. – И он вернулся к крыльцу. Мистер Брозкок вовсе не желал быть тем, кто скажет лорду Файфу, что один из его углекопов, видите ли, не намерен пить с ним чай. – Если лорд Файф зовет, надо являться.

– Только не в нашей стране. Вы, наверное, имеете в виду какие-то другие края. – Гиллону очень хотелось не бояться управляющего, быть выше страха, но он ничего не мог с собой поделать. Ему по-прежнему приходилось призывать на помощь все свое мужество, чтобы так себя вести.

– Когда я передам графу то, что ты сейчас сказал, будут большие неприятности.

– А мне казалось, их у нас уже и так предостаточно.

– Ты еще ничего не видел. – Брозкок приблизил лицо к самому лицу Гиллона. – Ну, так как же – придешь?

– Нет.

Брозкок повернулся спиной к Дому Камеронов.

– Что ж, после этого тебе здесь не жить, – услышал Гиллон.

Мэгги так и зашлась от ярости.

– Дурак! – кричала она на мужа. – Самонадеянный дурак! Да кто ты такой? Ты просто с ума сошел. У тебя с мозгами неладно. Ты же губишь нас. – Она смотрела на него безумным взглядом, и он забеспокоился. – Да неужели ты не понимаешь, что они с нами сделают? Они оставят пас без дома, придут сюда, подпалят его и сожгут нас живьем. Я их знаю.

– У тебя истерика, – резко сказал Гиллон. – Возьми себя в руки.

– Они придут и спалят нас, вот увидишь. Такой у них обычай. Тебе всего-навсего надо было пойти туда, а ты вместо этого губишь нас. – Гиллон попытался схватить ее, но боль в плече помешала. Мэгги вырвалась. – Да кто ты, по-твоему, есть? Кто, ради всего святого? – выкрикнула она, прошла в залу и захлопнула за собой дверь. Гиллону стало страшно, когда он представил себе, как она сейчас, наверное, снова рыдает без слез.

Он и сам теперь уже не знал, кто он и как он до этого дошел. Знал только, что уже не может остановиться. Питманговцы ушам своим не верили, узнав, что один из них отказался явиться к лейрду по его вызову. Даже мистер Селкёрк считал, что Гиллон хватил через край.

– Надо было тебе пойти к нему. Это же бессмысленно – то, что ты сделал. Твоя гордость тут не задета. Это он согнул свою гордость в бараний рог.

– Не мог я туда пойти.

– «Не мог я туда пойти», – передразнил его мистер Селкёрк. – Романтик ты, дружище. Надо было идти.

Гиллон отрицательно покачал головой.

– Одно я знаю: настало время сказать «нет», и я уже ничего не могу с собой поделать.

А теперь мистер Селкёрк покачал головой.

– А я знаю, что ты не представил себе всего, что они могут сделать с тобой. Я знаю, что нет такого графа на земле, который позволил бы какому-то однорукому углекопу оскорблять его.

Мистер Селкёрк оказался прав, и Мэгги Камерон оказалась права. На следующий день они явились на гору с Брозкоком во главе – команда рабочих из Восточного Манго в сопровождении фургончика подрывников.

– Ей, вы там! – крикнул Брозкок. – Даю вам час, чтобы очистить дом. Его будут сносить. Этот дом принадлежит лорду Файфу, и он приказал сегодня же снести его.

Но Сэм был наготове. В доме и вокруг него ждали члены Двадцати Одного семейства с собственными инструментами – шахтерскими кирками и сверлами, шестифутовыми железными шпурами с динамитом и плетенками, полными камней, которые они набрали у реки утром, а также тем инструментом, какой есть в доме каждого рабочего: были тут и цепи, и проволока, и домкраты, и деревянные молотки, и даже несколько старых подпорок, принесенных из шахты. Пришли не только члены Двадцати Одного семейства. Они уж постарались поднять людей за денежки Гиллона. Из восьмисот шахтеров, проживавших в долине Питманго, только человек пятьдесят – по преимуществу старики, слишком напуганные, чтобы поставить свои подписи под чем бы то ни было, – не присоединились к Обществу защиты Спортивного поля. Неразумно было мистеру Брозкоку являться сюда, после того как утренняя смена закончила работу. Уж кто-кто, а он-то должен бы это знать. Свыше ста человек – безликие невидимки под масками из угольной пыли – ждали его тут.

К мистеру Брозкоку вышел Гиллон.

– Я вас вот о чем должен предупредить, – заявил он. – Это мой дом. И за аренду его заплачено вперед. У меня есть бумага об аренде сроком на два года, оформленная по всем правилам. В нашей стране твой дом – это твоя крепость, и войти в него без разрешения нельзя – разве что у вас есть ордер на обыск, выданный судом.

Углекопы застучали своими инструментами по стенам и по булыжникам – сталь и железо звякали, ударяясь о камень, сотня, а может быть, даже две сотни людей бряцали сталью и железом. Рабочие из команды, почуяв, что пахнет заварушкой, которая не сулит им ничего, кроме неприятностей, начали незаметно исчезать, пока Брозкок не остался совсем один.

– А зачем нам ордер? – заявил Брозкок. – Здесь приказ лорда Файфа – закон.

– Сэр? – окликнул его Сэм. Ему пришлось возвысить голос, чтобы перекрыть стук инструментов. – Извините за беспокойство, сэр, но ваш фургон укатил.

Из-за шума, поднятого рабочими и их инструментами, никто не слышал стука колес фургона, когда он двинулся вниз, но потом уже отчетливо слышно было, как он, набрав скорость, спускался по Тошманговской террасе, затем – по Монкриффской аллее и дальше вниз, подпрыгивая на ухабах, так что инструменты разлетались в разные стороны, и наконец со страшным грохотом – до чего же это был приятный звук! – врезался в забор, ограждавший Спортивное поле, проехал сквозь него и остановился, застряв в стене дробильни у шахты «Лорд Файф № 1».