– А вы проверили соседний забой? – Это уже было обращено к Елфинстоуну, занявшему место для свидетелей.

– Нет, сэр, совсем нет, сэр, ничего мы не проверяли, сэр, никоим образом.

– Одного «нет» вполне достаточно. Ну и!вы стали долбить?

– Ничего подобного. Сказано было садануть по стене – о, господи, какой это был ужас! – и мне дали попробовать, и вот моя кирка проломила стену и врезалась прямо в плечо этого несчастного малого. Ну я, конечно, тут же…

– Ты хочешь слышать, что было дальше? – спросил Финлеттер Гиллона.

– Нет, сэр. По мне, так лучше об этом забыть.

– В таком случае, сэр, вы можете сойти с возвышения.

– Сойти? Мне? И это все? Проделать такой путь от самого Эдинбурга для… для этого?

– Вы уже достаточно сделали или, может быть, нет?

– Весьма сожалею, – сказал Елфинстоун Гиллону, проходя мимо него на свое место. – Просто передать вам не могу, как я об этом сожалею. В жизни больше не спущусь в шахту. Это ужас какой-то.

– Сколько ты хотел бы получить? – спросил шериф.

– Четыреста фунтов за увечье, сэр.

– Совершенно нелепая сумма! – воскликнул Риддл.

– А сколько вы считаете возможным дать?

– Сорок фунтов, сэр.

– Совершенно нелепая сумма! – сказал шериф.

– Мы еще сегодня утром предлагали ему пятьдесят, ваша честь, – сказал Риддл.

– Ах так, значит, вы признаете, что виновны? Переходим в кабинет.

Там Гиллона заставили снять рубашку, осмотрели рубец от раны и бездействующую руку.

– Деньги для меня, конечно, очень важны, сэр, но я хочу добиться здесь того, чтобы человек имел право подать в суд за нанесенный ему ущерб, чтобы он мог получить компенсацию не по прихоти хозяина, а по закону.

– Хм… Ты говоришь, прямо как юрист. Страшная штука эта твоя рана. Почему она такая черная?

– Рану засыпают углем, чтобы остановить кровь, сэр.

– Гм-м-м… Воды! И зачем только людям нужно лезть в эти шахты?

– Голод, ваша честь, чему хочешь научит, – сказал Гиллон. Это понравилось шерифу.

Они вернулись в зал заседаний.

– Так вот, дело четко изложено, – сказал Финлеттер. – Для углекопа ты хорошо все изложил – большинство приходят и только бормочут что-то. Понять не могу, отчего это они так. Ну, а ты все изложил как следует.

– Я еще хотел сказать насчет «Желтой бумаги», сэр.

Шериф выглядел усталым и грустным. Он подозвал к себе Брозкока, и все видели, как управляющий закивал и сказал: «Да, сэр», а потом повернулся и покинул зал суда.

– Этому теперь конец. Конец вашей «Желтой бумаге». Повтори еще раз: откуда ты будешь? – спросил шериф.

– Из Питманго, сэр.

– Никогда туда не заезжал. Это, наверное, самая захудалая дыра во всей Шотландии. Сто сорок фунтов компенсации.

Зал ахнул. На такое никто и не надеялся.

– Предупреждаю вас, ваша честь, я подам на апелляцию, – заявил Риддл.

– На апелляцию? Куда же? Неужели вы не хотите больше выступать в этом суде и выигрывать здесь дела?

– Хочу, ваша честь.

– В таком случае я на вашем месте выписал бы чек и забыл про апелляцию. Не люблю апелляций. – И он улыбнулся как-то удивительно мягко для человека с таким красным опухшим лицом. – А вот воду люблю. Воды! – И клерк стремглав подбежал к нему.

Зал суда начал пустеть.

– Питманго… Не нравится мне, как это звучит, – сказал судья, не обращаясь ни к кому. – О, господи, страшное, наверное, место… Следующий!

После суда оставалось лишь уезжать.

Иного выхода не было. Они создали прецедент и теперь должны за это расплачиваться. Закон мог гарантировать углекопу возвращение на шахту, но не мог гарантировать, что у него там будет спокойная жизнь. А жизнь может оказаться такой, что и жить не захочется. Словом, пора было уезжать.

Эндрью отправили в Глазго за билетами. Такое поручение было как раз по нему: Эндрью делал все солидно, надежно – уж он приобретет по сходной цене лучшие места на лучшем пароходе, в этом можно было не сомневаться, а тогда – прощай, Шотландия! Для Камеронов будущего здесь нет.

Пора было уезжать. Они все еще располагали фургоном с лошадью – когда они доберутся до Глазго, Эндрью продаст его – и сейчас, погрузив в фургон свое достояние, поразились, как мало нажили за эти годы. Одного этого разве не достаточно, чтобы уехать навсегда? Ну, в самом деле, что они теряют?