Других сюрпризов не было. Разве что какой-нибудь радиоуправляемый фугас. Для особо рьяных посетителей.

Снова туннель. Не самой линии метро, одной из вспомогательных служебных коммуникаций.

Я заметила, что Пётр чувствует себя увереннее. Значит, идти уже недолго.

Ребятишки тоже повеселели. Мак даже пытался рассказывать о наших подвигах. А у меня в голове вертелась та самая загадочная фраза, после которой он признал своих. Не выдержала и спросила:

– Слушай, а что за история с МакДоналдсами? Это вроде пароля, да?

Парнишка густо покраснел, то есть потемнел сквозь преобразователи моих «ночников». Вместо него ответила девочка:

– Год назад мы вдвоём «бомбанули» МакДоналдс… И в общем… Бутербродов там было много… У Мака две недели живот болел.

– Ничего, – обернулся Костя. – «Юсовцам» тоже пришлось несладко. Лишиться полугодового запаса консервированных бигмаков – это вам не пустяк.

Мальчуган ускорил шаги. Уши его пламенели, словно два фонарика. Хоть «ночники» снимай.

На перекрёстке туннелей стояла тележка – грубое и громоздкое сооружение. Мотор никак не хотел заводиться. Чертыхавшийся бородач в сердцах пообещал пальнуть в бензобак из пистолета. Это помогло. Во всяком случае мотор тележки ожил именно после этой угрозы.

Никаких амортизаторов в устройстве предусмотрено не было. Поездка оказалась бодрящей. Вот только бедного Слепня растрясло.

Нас уже ждали.

Пётр и Костя вышли из комнаты. Докладывать руководству.

А в не слишком просторное помещение кроме нас набилось человек семь. Очень разных. Молодых и старых. В драных гражданских куртках, в штопаных рубахах и в почти новом камуфляже, лишь слегка испорченном пулевыми отверстиями. Затесался даже старичок в пиджаке, вполне профессорского вида. Правда, с «калашом» через плечо.

Они улыбались, говорили все вместе, так что в комнате стоял несусветный галдёж, хлопали Мака по плечам, гладили Катю по голове. И иногда бросали на меня удивлённо-любопытные взгляды. Другие настороженно косились на Слепня, которого мы положили у стены.

Я улыбалась в ответ на улыбки.

Обычные лица. Обычные люди. Каких-нибудь три-четыре года назад они жили каждый своей отдельной жизнью. И, наверное, если бы эту жизнь не разрушили, большинство из них так никогда и не узнали друг о друге…

Странно, но в эту минуту я завидовала Кате и Маку. Через какие бы ужасы и утраты им не пришлось пройти в прошлом, сейчас – это была их семья. О них беспокоились, их искали… И нашли.

Так важно, чтобы кто-то тебя ждал. Чтобы было место, куда можно вернуться. Где тебя обругают, а потом наговорят кучу милых, ласковых глупостей…

Мне возвращаться некуда. Ничего у меня нет. Кроме дела, которое надо сделать. И людей, которые после провала в «Матриксе» наверняка считают меня врагом.

Я опустила глаза. Посмотрела на Слепня. Бледный до синевы, он напоминал бы мертвеца, если бы едва заметно не подымалась при вдохах грудь. Мне стало его жаль. Почти до слёз. Как бывает жаль только очень близкого человека. В этой комнате, и правда, нет никого ближе. Мы оба – без прошлого. И с очень неопределённым будущим. Единственные на целом свете изгои…

Внезапно галдёж стих. Я повернула голову. Набившиеся в комнату люди пятились к стенам, освобождая проход. В в дверях стояла плотная немолодая женщина. И смотрела она прямо на меня. Взгляд тёмно-серых глаз был пристальный, но не давящий. Потом она слегка кивнула:

– Вот ты какая… Ну, здравствуй, Таня.

– Здравствуй, баба Дарья.

Догадаться было несложно.

Она поманила меня за собой из комнаты. Никто не проронил ни слова. Никто не последовал за нами.

Короткий коридор, комнатушка. Двое крепких парней, повесив автоматы на спинки стульев, едят тушёнку. И провожают нас деловито-спокойными взглядами. Ещё один коридор, длинный и пустой. Мы сворачиваем направо, и баба Дарья вдруг говорит, лукаво щурясь:

– А тебя ведь обыскались. Ну и хлопот ты всем задала, девочка…

Я вздрагиваю, цепенея. И замешкавшись, тянусь к карману с пистолетом. Не успеваю. Распахивается дверь. Скрипучая деревянная дверь в совсем маленькую комнатку.

Чингиз и Грэй вскакивают навстречу. Артём впопыхах опрокидывает стул.

А потом очень долго меня обнимают, пачкаясь о провонявшую, замызганную чёрт знает чем куртку, целуют мои грязные щёки и говорят, говорят какие-то добрые слова. Я ничего не могу ответить. Только рыдаю, не стыдясь слёз. Сейчас я лишь до смерти усталая и до смерти запуганная девочка. И, несмотря ни на что, всё-таки счастливая…