Вскоре портостудия оказалась у музыкантов “Наутилус Помпилиуса” Славы Бутусова и Димы Умецкого. Будущие архитекторы уже несколько месяцев изучали подаренную Кормильцевым папку с не прошедшими цензуру “Урфин Джюса” “бесхозными текстами”. Спустя какое-то время молодые архитекторы запали на странную лирическую зарисовку “Кто я?” – шизовый прообраз психоделического “трипа”, описывавший моральный вакуум на порядок глубже большинства отечественных аналогов того времени:

“У Ильи всегда была склонность к таким балладным вещам типа Боба Дилана и раннего Боуи, – вспоминает Слава Бутусов. – Он легко выдавал огромные баллады, с которыми я просто не знал, что делать, – потому что у нас был немножко другой ракурс… В ситуации с „Кто я?“ Илья подкинул нам текст, который всем понравился, но слова не ложились на музыкальную заготовку. Я пытался произнести текст речитативом, но он получался таким занудным, что было решено – на нашем новом альбоме „Невидимка“ эти слова будет наговаривать клавишник Витя „Пифа“ Комаров”.

“Невидимка” записывался на новенькую кормильцевскую портостудию на квартире у Димы Воробьева – однокурсника Бутусова по архитектурному институту. Картина была следующая. Стояла глубокая ночь, и за тонкими стенами девятиэтажного дома мирно спали соседи. Злобным голосом, пропущенным через ревербератор, Пифа мрачно вещал в микрофон фрагменты психоделики Кормильцева: “Школы, школки, университеты…”

Припев создавали еще более экстремально. Бутусова укладывали на кровать и для лучшей звукоизоляции накрывали двумя одеялами. Посмотрев на часы, тяжело вздыхали и “для верности” сверху водружали полосатый матрас. Находясь внутри этого бескислородного саркофага, Бутусов что есть мочи орал в микрофон: “Где я? Кто я? Куда я? Куда?” Затем вылезал – весь красный и потный – и начинал жадно глотать ртом воздух. Так закладывался фундамент будущих побед “Наутилуса”.

…Парадоксально, но в те сказочные времена сотрудничество “Наутилуса”с Кормильцевым воспринималось в кругах свердловских рокеров подобно взрыву атомной бомбы. От этого альянса Бутусова отговаривали все кому не лень – начиная от Сан Саныча Пантыкина и заканчивая Юрием Юлиановичем Шевчуком. Последний периодически наведывался в Свердловск и производил впечатление своими песнями и цитатами из философских трудов Льва Николаевича Толстого.

В один из таких набегов лидер “ДДТ” перешел от теории к практике. Хлебнув водки, он заявил Бутусову, чтобы тот ни в коем случае не связывался с Кормильцевым. Потому что “по-настоящему”, по-рокерски, у Бутусова получаются песни только на собственные тексты. “Например?” – осторожно спросил Слава. “Ну, например, „Ален Делон“!” – уверенно заявил Шевчук. Но на этот раз мудрый Юрий Юлианович ошибался. Текст этой песни написал Кормильцев.

Впервые эта композиция прозвучала на квартире у Пифы Комарова в разгар очередной дружественной попойки. “В кругу друзей Слава неожиданно заявил, что хочет подарить Илье на день рождения новую песню, – вспоминает звукорежиссер “Невидимки” Леонид Порохня. – До дня рождения оставалось еще месяца три, но это были детали. Тогда впервые и выяснилось, что „Ален Делон не пьет одеколон“. Услышав песню в исполнении Бутусова, Кормильцев жутко взбодрился и выскочил на балкон, где у Пифы жил манекен по имени Федор… Недолго думая, Илья схватил Федора в охапку и сбросил с третьего этажа. Бродивший поблизости народ был ошарашен невиданным в здешних краях зрелищем. На их глазах из окна, прямиком в небо, вылетал почти натуральный человек. Тут же Пифа, Бутусов и Кормильцев с хохотом выскочили на улицу и с причитаниями„Осторожно, осторожно! Ногами за дверь не зацепись!“ утащили Федора в подъезд”.

Так состоялась премьера будущего хита группы “Наутилус Помпилиус”.

А спустя несколько месяцев Кормильцев уехал в Ревду, где на строящемся заводе работал переводчиком с итальянского на промышленно-русский. Там он дистанцировался от свердловской суеты и вдумчиво созерцал картинки провинциальной жизни. По пыльным проселочным дорогам неторопливо бродили несметные полчища доверчивых ревдинских девушек, которые стимулировали творческую активность наутилусовского текстовика. И к нему с небес спустилось вдохновение.

В новых песнях (“Казанова”, “Рвать ткань”, “Наша семья”, “Всего лишь быть”, “Эта музыка будет вечной”, “Скованные одной цепью”) Кормильцев отошел от расплывчатых образов эпохи “Урфин Джюса” и точно стилизовал Бутусова с Умецким времен “Невидимки”. Пиком творчества поэта стала композиция “Скованные одной цепью”, в которой было “сказано все, что накипело” и после которой уже не имело особого смысла возвращаться к социальной тематике.

“За два года до ревдинской командировки Кормильцев часто сидел по ночам в собственном подъезде, – вспоминает Порохня. – Дома Илье курить не позволялось, поэтому прямо в подъезде, он, одетый в пижаму, писал на кусочках бумаги тексты. Тогда, холодной черненковской зимой, я прочитал два и с полной уверенностью сказал: „Илья, тебя посадят…“ Кормильцев в ответ улыбался, но невесело. Он никогда не был героем. Тексты назывались „Скованные одной цепью“ и „Метод Станиславского“. Впоследствии оба перешли к Бутусову, и в 86-м один из них стал песней. Второй потерялся. Мне до сих пор кажется, что второй был намного лучше, но так всегда потом кажется… Увы, Слава не слишком осторожно обращался с бумажками, а Илья никогда не оставлял черновиков”.

…Летом 86 года “Наутилус” в “золотом составе” Бутусов—Умецкий—Пифа—Могилевский оккупировал подвал архитектурного института, превратив его в мини-студию. Никто не подозревал, что спустя несколько недель они запишут один из самых ярких альбомов советского рока.

“Альбом „Разлука“ делался совершенно разгильдяйским образом, в достойной и легкой форме, – говорит саксофонист Леша Могилевский. – Было весело, потому что отсутствовал какой-либо намек на рок-индустрию. Со стороны это напоминало кружок по интересам, как нечто, сопутствующее общению. Как товарищеский чай в секции „Умелые руки“”.