Где и как устроили в «Шервуде» Барта с Милинией, я не видел, оставил эту заботу Эвелин. Сам же, в совершенном одиночестве, оседлал самого быстрого жеребца и домчался до города. Спешившись в постоялом дворе, заплатил за место в конюшне и почти уже в сумерках нашёл нужный трактир. Я знал, – если корешок сорной травы оставить в земле, то из него однажды непременно вылезет на свет Божий большой, усеянный иглами куст. То же можно сказать и о некоторых событиях, и оставить такое событие без вмешательства я не мог.

Перед самым входом в трактир стоял высокий, бритый наголо человек и что-то негромко говорил двоим людям, неприметным, в длинных мятых плащах, в шляпах. Эти двое стояли спиной ко мне. А лысый был настолько увлечён разговором, что должного внимания на меня не обратил. А я, пустившись идти на цыпочках, успел услышать:

– Так, значит, проще не бывает. Рыжий, маленький, в зелёном плаще с капюшоном.

И, протянув две серебряные монетки, ушёл в трактир.

Двое, пряча монетки, развернулись и, едва не столкнувшись со мной, обогнули сбоку, быстро и равнодушно, направляя стрелу своего внимания в порт.

– Стоять, – властно сказал я им в спины.

Развернулись мгновенно. Вонзили опытные, холодные взгляды. Незаметно опустили руки в карманы. И один не без демонстративной насмешки ответил:

– Стоим.

Не без демонстративности же и я отстегнул клапан поясного портфунта… и начисто стёр с их физиономий насмешку. Застегнул клапан. Протянул две золотые монеты.

– За то, чтобы маленького рыжего не искать.

Двое коротко переглянулись. Каждый вытянул по одной руке. Взяли монеты. Переглянулись ещё раз. Понимающе улыбнувшись пронёсшейся безмолвной секунде, я быстро проговорил:

– Теперь вопрос. Что лежит у меня в кошельке?

И ласково тронул портфунт.

– Гинеи, – уже без весёлости, уже отчётливо деловито отозвался негромкий голос.

– Ответ неправильный, – без экивоков, холодно сказал я. – Там лежит ваша смерть.

И, развернувшись, шагнул к трактирной двери.

– Как твоё имя?

Да, опытные ребята. Единственно уместный в такую минуту вопрос.

– Шервуд.

И вошёл в шумный трактир.

Детина уже расставлял винные кружки на стойке. Я изначально не хотел, чтобы то дело, с которым ехал к нему, было улажено с давлением с моей стороны или угрозой, потому ещё в конюшне отцепил шпагу, снял треуголку и надел шляпу и плащ Носатого. И теперь, поймав привычный, отработанный, как у волка, взгляд трактирщика на звук открытой двери, слегка опустил голову, взялся, как бы поправляя, за переднее поле шляпы и, относительно замаскировав таким образом лицо, быстро прошагал к стойке.

– Долги нужно возвращать, – глядя ему прямо в глаза, сообщил я негромко и миролюбиво. – И по возможности быстро.

Детина вздёрнул брови вверх, отчего лоб его взялся морщинами. Поднял тяжёлую, без сомнения, хорошо знакомую с морской работой клешню, скрючил пальцы, с хрустом почесал чисто выбритую голову.

– А я, – как бы выкладывая мне результат припоминаний, твёрдо заявил, – никому не должен.

– Этого я не знаю, – всё так же миролюбиво сказал я. – Но знаю, что должны тебе.

– Мне многие должны, – выжидательно сообщил он.

– Назови стоимость обеда, без горячего, картофель печёный, хлеб, грибы, вина полбутылки. Словом, всё, что взял у тебя маленький рыжий мальчишка в зелёном плаще с капюшоном. Я долг закрою, и мы друг о друге забудем.

Детина выпрямился. Слегка замаскированная угроза выползла на его лицо вместе с кривоватой улыбкой. И он твёрдо и даже с нажимом сказал:

– Слишком легко захотел жить! Ты родственничек ему, да? Тогда знай: не стоимость обеда, а стоимость скрипки, которую он у меня спёр. Два фунта! И ещё столько же – как наказание за воровство.

– Друг. Такие деньги я вполне бы мог заплатить. Но – только если бы это было справедливым и если бы я сам этого захотел.

– Ты хочешь сказать, что моё требование несправедливо?! – перегнувшись над стойкой, прорычал он мне в лицо.

– Скрипка была краденой, – вздохнув, размеренно проговорил я. – Ты это знал. Потому и дал за дорогостоящий инструмент еды на три пенса. Скрипка твоей не была, никогда, ни по какому закону, так что ты про два фунта забудь.

– Друг. Ты не допонял. Четыре фунта. Плати, если ты такой справедливый, и убирайся. Иначе я счёты с твоим гадёнышем сведу сам.

– Друг. Прекращение твоих счётов с мальчишкой стоило мне две гинеи. Тебе же это будет стоить дороже. Завтра с утра повесишь на дверь табличку «трактир закрыт». Соберёшь дорожный сундучок и отправишься в контору «Бристольский лес». Там поступишь на корабль простым матросом. Сделаешь так – будешь цел.

Нет, не совсем удачно я замаскировал лицо. Тяжело притопал какой-то матрос и, пошатываясь, потребовал у трактирщика четыре кружки самого дорого вина. Тот на минутку отвлёкся от разговора и требуемые четыре кружки налил. Потом взглянул и подался ко мне с демонстративной готовностью к драке. Но произнести ничего не успел. Матрос подал мне одну кружку, две других передал подошедшим приятелям и громко провозгласил: