Рима сидела, уставившись в чашку. Что-то в словах Тильды воскресило в памяти кое-что другое, и Рима пыталась вспомнить, но чай отвлекал ее. В чайной чашке взору ее предстал отнюдь не опрятный пакетик. На маслянистой поверхности плавали фрагменты веточек и листьев. То был серьезный чай, и Рима испытывала к нему уважение, но вовсе не желание пробовать. Она подняла голову.

Аддисон выглядела очень по-деловому в черной рубашке от книжного магазина «Пауэллс» в Портленде и с зачесанными назад седыми волосами.

— Ну как вы там, молодежь? Хорошо повеселились? — спросила она.

— Обо всем можно прочитать в блоге Скорч, — ответила Рима.

Она хотела, чтобы это прозвучало чуточку вызывающе: ведь если Аддисон заглядывала в блог Скорч, то знала, что оттуда ведет ссылка на ее собственный. Но сказав это, Рима сразу же обеспокоилась тем, что это и вправду звучало вызывающе. Не хотелось, чтобы Аддисон сочла ее неблагодарной и отослала назад в Огайо.

— Музыка играла очень громко. «Следи за собакой», — добавила она, чем, вместо того чтобы разрядить обстановку, могла бы добиться скорее обратного, но это, впрочем, не имело значения: Аддисон сосредоточилась на главном.

— Скорч ведет блог? — Аддисон повернулась к Тильде, пожавшей плечами, — ничего не видела, ничего не знаю. — Каждый считает себя писателем. Почему? Почему всем нужно писать?

— «Следи за собакой» — это название группы, — пояснила Рима, хотя ее никто и не спрашивал.

— Почему люди не могут просто читать? Столько хороших книг уже написано. И опубликовано. Я могу кое-что посоветовать. Она постит что-то про меня?

— Про меня. Видимо, она сделала это, как только добралась домой.

— Я не нанимаю человека, если знаю, что он пишет. У меня был один умелец, мастер на все руки, который продавал снимки моей спальни в бульварные газетенки. Я хочу сохранить в неприкосновенности ту личную жизнь, которая у меня осталась.

— А кто не хочет? — сказала Рима.

— Надо поговорить со Скорч. — Аддисон намазала тост лаймовым джемом.

Постель на тех снимках была не заправлена, и она хорошо помнила заголовок: «Здесь Максвелл Лейн занимается Этим». Происшествие с умельцем случилось где-то в семидесятые. Аддисон забыла вообще-то, когда оно случилось, и примерно вычислила период по стилю заголовка.

— Разве кто-нибудь узнал бы о сексуальной жизни Марго Дюма, если бы ее помощник не пересылал те электронные письма? — произнесла Аддисон.

Марго Дюма писала исторические романы, в которых люди из нашего времени попадали в Древний Рим. Один из них Рима читала. Помимо того, что Марго детально описывала разнообразные ощущения современной деловой женщины, насилуемой древними императорами и гладиаторами, Рима ничего не знала о ее сексуальной жизни. Возможно, вопрос был риторическим.

Завтрак продолжался в молчании. Аддисон думала о блоге Скорч. Дневники всегда были частными записями, рассчитанными на то, что никто их не прочтет. Когда они превратились в разновидность перформанса?

Тильда думала, что сейчас, пожалуй, не самый подходящий момент для признания Аддисон: она сочиняла мемуары. Лучше после выхода. Правда, в основном они касались ее жизни на улице, и Аддисон в них вряд ли появилась бы. Но как здорово было бы, если бы книжка вышла с отзывом Аддисон на обложке!

Рима отхлебнула чаю, но он еще не остыл и обжег язык. Солнце пробилось в комнату сквозь листья смоковницы. И цвет его подрагивающих лучей создавал у Римы ощущение, что их всех заключили в кусок янтаря: воздух вокруг станет сгущаться, они будут дышать все медленнее. И через сто лет троих женщин найдут все в тех же позах.

Этот апокалиптический сценарий вдруг представился ей слишком успокаивающим. Тогда она нарисовала другой: их восстановят по ДНК, и она — с похмельной головой, обожженным языком и полустертой сердитой свиньей на руке — будет жить дальше.

Лень и ничегонеделанье, в общем-то, были нормальным состоянием для Римы. А вот Оливер тут же заскучал бы и заявил, что надо с кем-нибудь пообщаться. Поэтому когда пришел Кенни Салливан, письмо от Максвелла уже лежало в конверте с маркой и адресом. Оставалось только отправить его. Рима была не в силах отказать Оливеру, если тот сильно чего-то хотел.

Когда Кенни унес письмо, Рима, конечно, тут же пожалела о своем поступке. До нее с запозданием дошло, что мнение Оливера никак не могло направлять ее собственные действия. В конце концов, Оливер, как покойный, вообще не мог иметь своего мнения.