Земля со строениями больше не принадлежала Райкеру, и рассуждения его были чисто умозрительными. Собственность перешла к музыкальному редактору из Голливуда по имени Морис Клайн. Еврею. Райкер внезапно проникся убеждением, что евреи — те же белые; он, по его словам, никогда не имел ничего против евреев; он подарил Клайну половину своей собственности и назначил его еврейским мессией Холи-Сити. Через несколько месяцев он продал Клайну и вторую половину, но при условии, что тот возведет на этом месте новый Иерусалим.

Через неделю Райкер захотел все обратно.

Начались тяжбы. Райкер подал иск против Клайна, последователи Райкера — и против него, и против Клайна, каждый по отдельности, по поводу своей доли собственности. Суд постановил, что все принадлежит Клайну.

Вот тогда-то и начались пожары. Холи-Сити разваливался на части. Райкер в тот вечер был в сером костюме, синем галстуке и красной шерстяной шапочке. С огромным животом, он поминутно рыгал. Аддисон много слышала о том, каким харизматичным и неотразимым Райкер был в молодости. Но сейчас он был просто смешон. Она быстро налила и выпила еще, чтобы не представлять его голым.

Другие репортеры, однако, оценили проект насчет нудистской колонии. Из взрослых солидных людей они в миг превратились в студентов-первокурсников. Некоторые вызвались освещать открытие колонии. Или разоблачать это мероприятие, если потребуется. Или самим прийти на него, разоблачившись. Все сошлись на том, что секрет успеха — в обнаженных женщинах. Выпили за Аддисон. Кое-кто подмигнул ей. Пришло очень мало женщин, и Аддисон была единственной молодой. Жена отца Райкера скончалась девять лет тому назад.

Констанс Веллингтон была в числе членов общины, присутствовавших на собрании. Она стояла у чаши с пуншем, наливая всем, но и себе тоже. Ей было лет под пятьдесят. Они с Аддисон долго беседовали об истории общины и о переживаемых ею трудностях. Потом, понизив голос, Констанс заявила, что знает, кто поджигатель.

— Мне было только семнадцать, — объяснила Аддисон. — И я подумала, что вот сейчас я переплюну всех парней и дам в газету эту историю. Такая я была легковерная. И я ничего тогда не знала про Констанс. Подошел Райкер, и Констанс тут же замолчала — как в детективном романе. Только в романе она потом оказалась бы мертвой, а так — только пьяной. Выяснилось, что она всегда считает, будто раскопала самое главное, даже когда раскапывать нечего. Держу пари, каждый в Холи-Сити знал, кто поджигатель. Не знали только мы, чужаки.

Констанс чем дальше, тем больше флиртовала с мужчинами, но в своеобразной форме — предлагая им бесплатно котят. В конце концов она свалилась со стула. Бесчувственного Райкера нашли наутро в роще секвой за старой пожарной частью. Наверняка где-то валялись еще и репортеры, рассыпавшись по территории, как соль из солонки.

Хорошо еще, чопорно заметила Аддисон, что ночью не было дождя.

Рима подозревала, что Аддисон упустила кое-что важное, и была права даже больше, чем думала. Прежде всего ей казалось, что слишком мало сказано об отце. Был ли он среди той развязной молодежи, что веселилась по поводу обнаженных женщин? Был ли он одним из тех, кому предлагали бесплатных котят? Была ли у них с Аддисон любовь с первого взгляда? Однако Рима осмелилась спросить лишь о котятах. Аддисон ничего не помнила.

— У него была аллергия на кошек, — грустно проговорила Рима.

В итоге ее постигло бескошачье детство, хотя отец редко бывал дома, и если бы она держала кошку в своей комнате, никто бы не узнал.

— В тот вечер мы засиделись за разговором, — сказала Аддисон. — В один из тех вечеров. Я сказала ему то, чего никогда никому не говорила. Сказала, что хочу стать писателем. Тебе трудно понять, но в те времена меня называли бы девочкой, будь мне хоть шестьдесят. Никто не поверил бы мне насчет работы в газете, тем более — насчет книги. Не было причин воспринимать меня всерьез. Я читала где-то, что у каждого успешного человека есть кто-то один, кто верит в него. Один — и этого хватит. Но он должен быть. У меня это был твой отец. Потом в меня поверили и другие, потом стали выходить книги. Но Бим верил в меня, когда для этого не было никаких оснований.

Аддисон допила мартини и сделала паузу, глядя в пустой бокал.

— Послушай… — начала она, — если отец не говорил тебе про Холи-Сити, почему ты хотела купить ту книгу?

— Я не хотела.

— А как она оказалась наверху моей стопки?

— Не знаю.

Аддисон помахала официанту рукой, расплатилась, и они вышли на залитую солнцем улицу. Аддисон выглядела старой — или просто Рима заметила это только сейчас? Прямой солнечный свет делает самые разные вещи. Гонит вверх растения. Плавит снег. Выдает возраст женщины. Глаза Аддисон были красными, кожа под ними сморщилась, как у собаки.