— Мы оставались добрыми друзьями, пока он не женился.

— Но вы же моя крестная, — напомнила ей Рима, желая сказать этим, что дружба не прекратилась с женитьбой ее отца.

Это значило, что мать Римы тут ни при чем. А что же тогда? Подумай получше. «Ледяной город».

— Думаю, Бим не очень-то распространялся обо мне, — сказала Аддисон.

Рима испытывала сложную смесь чувств. Она испытывала неловкость перед Аддисон. Было бы здорово сказать, что Аддисон много значила для отца, не будь верно как раз обратное.

Ей хотелось встать на защиту своей матери — такой великодушной, такой рассудительной. Ей хотелось сказать Аддисон, что в любом случае мать была ни в чем не виновата. Но это было бы слишком неосторожно — получалось, что дружба отца с Аддисон расстроилась по его вине.

Рима вдруг вспомнила, как после смерти матери в дом заявились, всхлипывая, ее сестры с кучей дорожных сумок. Мать была младшим ребенком в семье. Она могла бы их всех пережить. Тетки мыли посуду на кухне и обсуждали, кого пригласить после похорон.

Оливер сидел на полу под обеденным столом, накрыв его большой скатертью, чтобы вышла палатка. Рима пыталась вытащить его оттуда — из чисто эгоистических соображений: если придется заботиться об Оливере, легче будет выдержать похороны. А если Оливер останется сидеть под столом, то все эти слезы прольются на нее.

— Она не придет, — успокаивали друг друга тетки так, словно Римы и Оливера не было рядом; Рима полезла под стол с печеньем — это подействовало бы, будь Оливер двух лет от роду и к тому же собакой. — Она не посмеет прийти в такой день.

Рима знала, что речь идет об А. Б. Эрли, известной детективщице и ее крестной. Пусть Римина мать и не ревновала к ней — три злоязычные тетки делали это за сестру.

Риме не очень-то улыбалось все время говорить самой. Она хотела, чтобы Аддисон порассказывала ей об отце. А не наоборот. По правде говоря, Бим говорил об Аддисон очень редко, а под конец жизни не говорил вовсе. И поэтому она сообщила, что отец вообще мало вспоминал о своем прошлом.

Скажем в его защиту, что Рима и не спрашивала. В детстве все было ясно: отец — это отец, что тут еще? Истории, которые он рассказывал, прекрасно отражали его характер. Детали могли меняться — работал после школы то в отцовской типографии, то воспитателем в школе для малообеспеченных детей, учился то в школе, то в колледже, был то в Америке, то за границей — но суть оставалась утомительно предсказуемой: поначалу он выглядел в чем-то неправым, но в конечном счете всегда оказывался прав.

Истории рассказывались в воспитательных целях: мораль пряталась внутри них, как леденец внутри мексиканской игрушки-пиньяты. [29] Рима как могла старалась ее игнорировать. Она так и не простила полностью отца за то, что мама умерла, а он остался жить.

К этому преступлению он теперь прибавил еще одно: умер сам.

И ничего похожего на возвышенные и нежные сцены смерти из фильмов. Ни предсмертной исповеди, ни последнего напутствия, ни слов об уходе к свету и о грядущей встрече с женой и сыном, ни бледных, но просветленных лиц.

С самого начала доктор побеседовал с ним и Римой о связи между разумом и телом. Медицина делает что может, но она предписывает также позитивный образ мыслей. Запрещались разговоры о том, что отец умирает, а Риме к тому же — слишком частые вопросы о его прошлом (они привели бы все к тем же разговорам), вопросы, которые ей к тому времени уже хотелось задавать — до того момента, пока отец, накачанный морфием, уже не мог говорить.

Спустя несколько дней после смерти отца Рима нашла на его столе конверт со своим именем. Она открыла его, ожидая… чего-то. Прощальных слов, которых так и не услышала. Разбора финансовых дел. Советов на будущее. Чего-то, способного доказать, что он не перестал быть ее отцом из-за простого факта смерти.

А нашла она последнюю отцовскую колонку с указанием опубликовать ее посмертно. Отец писал о том, как прекрасен и жесток мир. О том, каким счастливым стало его поколение американцев среднего класса. О том, что жизнь его сверстников оказалась полноценной. Океаны и джунгли, кишащие животными. Изобилие пищи, возможность выбирать еду себе по вкусу — сегодня эфиопскую, завтра тайскую, послезавтра французскую. Чудеса медицины. Исследования Марса. Голубые ледники. Первые шаги человека по Луне и появление виртуальной реальности — все это произошло на их глазах. Отец верил (и боялся), что их поколение окажется самым счастливым в истории человечества. Намного счастливее, чем их дети.

Дальше отец переходил к своей собственной счастливой судьбе. Он видел лучшее и худшее из того, что есть в мире, но мир обошелся с ним мягче, чем он того заслуживал. Он благодарил за ту жизнь, которую прожил, выражал признательность тем, кто читал его, и тем, кто писал ему, а также всем, кого никогда не встречал, но для кого что-то значил. О своей смерти он упоминал лишь однажды, заверяя, что уходит с миром.

«Спасибо за все» — так заканчивалась его колонка.

«Все это было настоящим».