В столовой была крошечная фарфоровая посуда, белая в синий цветочек, и совсем уже малюсенькие вилки и ножи.

— Можешь устроить чаепитие, — сказал мужчина. — Давай накрывай на стол. — И он открыл холодильник, где лежали ветчина и пирог.

— Нам надо поговорить. — С этими словами женщина увела его из комнаты.

Аддисон осталась стоять на стуле. В доме была детская с колыбелькой, в которой лежала погремушка. А еще был туалетный столик с зеркалом и пуховкой. А еще — библиотека с книжными шкафами, только книги были нарисованные.

Санта-Клаус все не шел, между тем настало время ланча. Женщина позвала Аддисон за стол, дала ей стакан лимонада и сэндвич с тунцом. Мужчина быстро поел и ушел. Аддисон выпила лимонад и стала возить сэндвич по тарелке.

— Я не знаю, как принято у вас дома, — нахмурилась женщина, — но у нас здесь не встают из-за стола, пока все не съедят.

У Аддисон дома было принято так же, только ее мама подсушивала хлеб, срезала корку, не клала сладких огурчиков и не заправляла сэндвич майонезом так, что тот сочился отовсюду. Но все равно Аддисон часто не доедала его, и мама сдавалась. А эта женщина не обладала и десятой долей маминой выдержки.

— Я не могу нянчиться с тобой целый день, — сказала она. — Пойди и поиграй во дворе.

— Я хочу играть с кукольным домом.

— Он не для того, чтобы играть, а для того, чтобы смотреть.

— Я хочу на него смотреть.

Женщина вздохнула. Хорошо, можно посмотреть, только сначала надо снять туфли, чтобы не испачкать стул. И ничего не трогать. Но когда Аддисон сняла туфли и встала на кресло, носок оставил на нем влажное пятно. Женщина надела ей туфлю обратно.

— Почему у тебя мокрый носок? С тобой случилась неприятность?

Она снова усадила Аддисон на унитаз, и на этот раз пришлось сделать свои дела. Когда женщина мыла ей руки, Аддисон спросила:

— А кто живет в этом доме?

— Они все умерли.

Аддисон поняла это так, что дом ничей, можно забирать. Женщина вытерла ей руки полотенцем с розовощекими ангелочками.

— Поиграй во дворе, — сказала она.

Бадди тоже захотел выбежать, но женщина не пустила его, сказала, что он испачкается.

Аддисон села на ступенях крыльца, потому что на кресле была паутина, и стала собирать листья и шишки, чтобы соорудить столы и кровати, но получалось так себе.

В конце концов приехал отец на своем старом зеленом «де сото» и снял Аддисон с крыльца.

— Ты в порядке? — спросил он. — Тебя не обижали?

Отец посадил ее на ящик из-под пива и стал долго разговаривать с женщиной. Потом он велел Аддисон перебраться на переднее сиденье, чтобы не выпускать ее из виду по пути домой.

Дома царил переполох, и Аддисон понимала, что вот сейчас вполне могла бы выпросить у родителей кукольный домик, хотя с деньгами было туго и ей сказали, что Санта уже приготовил рождественский подарок.

В тот вечер отец с мамой долго сидели у нее на кровати и говорили, что никогда, никогда нельзя садиться в машину с незнакомыми людьми. Ни в коем случае. Никогда бы Санта-Клаус не пригласил ее к себе таким способом, а если кто-нибудь говорит иначе, он попросту лгун.

На следующий день ей вручили свисток, чтобы носить на шее. Если кто-то снова предложит ей сесть в машину, надо свистеть что есть мочи, пока не прибежит мама или папа. Аддисон упражнялась, пока не добилась громкого, чистого звука.

Она совсем забыла об улитках в ведерке, и те умерли. Обычно Аддисон сохраняла пустые раковины, но эти слишком напоминали ей о ее вине. Улитки были похоронены на заднем дворе под розовым кустом. Аддисон ухаживала за могилами, пока через месяц их семья не переехала на Калифорния-стрит.

Аддисон носила свисток, пока ей не исполнилось шесть и она не пошла в школу, где свистков ни у кого не было. К тому времени она уже забыла, зачем нужен свисток. Осталось лишь недоверчивое отношение к Санте (и как только у нее на чердаке образовалась целая коллекция Сант?). И еще могилы улиток позади дома на Пасифик-стрит.

Изящные метафоры Аддисон разбивались о факты глобального потепления. Больше никакого соприкосновения с чудесным миром, которым все время был для нее океан. Теперь он стал пустыней, где с равномерностью часового механизма накатывали волны — завитки мертвой воды поверх массы мертвой воды. Казалось, что она будет говорить именно об этом — правда, просили ее говорить совсем не об этом.