— Васенька! — кинулась к нему мать. — Вернулся, Васенька! Мокрехонек...

— Пришел! Братец пришел! — заплясал Гришанька.

— На-ка сухонькое, переоденься, — металась Катерина Семеновна. — И переобуйся скорей! — Она скинула с ног свои опорки и поставила их перед Васей.

Иван Степанович сидел за столом и, пряча улыбку в густой бороде, молча разглядывал сына.

— Тятя, здравствуй!

— Здорово, здорово! Ну, повидал белый свет? Поди, немало заработал, напел? Завтра, чать, корову покупать пойдем?

— Иван Степанович, к чему это ты? — остановила мать.

— А к тому, что человек не птица — летать да крошки собирать. Человеку руки дадены, а для чего? Для работы.

— Ты же сам меня отпустил, тять!

— Для того и пустил, чтобы ты своими глазами увидел, какая она жизнь, на что похожа... Теперь что делать думаешь?

— С тобой работать буду. Плотничать.

Иван Степанович подошел к Васе и похлопал его по спине. Широкая жесткая ладонь ощутила выпирающие от худобы лопатки.

— Э-э, брат, ты и впрямь птицей стал, какие крылья отрастил!

— А я как знала, что ты придешь, — приговаривала мать, собирая на стол. — Кокурки нынче напекла на постном масле. Ну, садись ужинать.

Васю не надо было уговаривать. Поджаристые сочные кокурки сами просились в рот.

Иван Степанович искоса взглядывал на синеватые губы Васи, на худую длинную шею и добродушно посмеивался:

— Ешь, отъедайся, шарманщик!

Мать забеспокоилась:

— Чегой-то мнится, недосолила я, а?

— Не, в самый раз, — промычал Вася.

— Пока тебе мнится, мы все приедим, — пошутил отец. — Знатные кокурки! Не жуй, не глотай, только брови подымай!

Гришанька завертел перед Васей двумя слипшимися кокурками и запел:

— Вот кокурка у кокурки на закокурках сидит!

— Что за песни? — прикрикнул отец. —Ай забыл, что за столом сидишь?

Гришанька шлепнул себя ладошкой по губам:

— Тять, не буду.

— Ешь, ешь, Васенька. Чего смотришь?

— А Андрюше?

— Андрея забрили, — коротко ответил отец.

— Два месяца как ушел, — вздохнула мать.

Этого Вася не ожидал... Андрюши нет. А как он мечтал о встрече с братом! Кому же теперь он расскажет все, о чем думал во время своего странствия? Андрюша помог бы ему разобраться в непонятном и злом устройстве жизни.

Гришанька заегозил на табуретке, стараясь придвинуться поближе к брату.

— Ой, Вася, знаешь, как они гулевали, новобранцы-то? По улице шли с песнями. «Последний нонешний денечек» пели... А мамки соберутся в кучу и плачут. И наша мамка плакала.

— А как же, — всхлипнула Катерина Семеновна и торопливо вытерла фартуком глаза.

— Забрили... Забрили, — словно про себя повторил Иван Степанович.

— Теперь, Василий, ты старшой стал. Нам с тобой и семью кормить. Опять твой Егор Васильевич сиротой останется.

— А где он, дед Егор-то? — спохватилась мать. — Ты, что ль, один пришел?

— Я на пароходе приехал. Один. Дед Егор в Нижнем остался... убитый...

— Убитый? Кто ж его? — воскликнул Иван Степанович.

— Конная... И еще двоих задавили.

Мать побелела:

— Господи помилуй! Да с чего же?

— Ни с чего не бывает ничего, — перебил Иван Степанович. — Бунтовали, наверно?

— И не бунтовали, смирные все были. Забастовку делали.

— Да вас-то с дедом на кой ляд туда занесло?

— Мы играть пришли на судоверфь. Глядим, там народищу — тьма. Все кричат и куда-то идти собираются. А конная прямо на нас...

— А ты где был, когда конная наехала? Где был, отвечай! — У матери затряслись губы.

— Да с дедом и был. Только он маленько вперед забежал... Да чего ты, мам?

— Все вы такие настырные растете! Тебе наплевать на мать-то, на родительницу! Ну чего б я стала делать, ежели б тебя убили, а? — Катерину Семеновну била лихорадка.

Вася удивился. Он только сейчас понял, что действительно ведь и его могли задавить. Очень даже просто... Но вместо страха вдруг почувствовал гордость: «А ведь не испугался я тогда! Наверно, я храбрый?»

— Мама, ты не ругайся. Не убили же!

— Не убили! — кричала мать. — Счастье твое, что не убили! А этот старый дурак, царство ему небесное, ошалел, что ли, на конную кидаться? Господи, и как не хотела я тебя отпускать... Сердце чуяло.