– У нас все может быть, - ответил.
– Во-о-о-н Лидия жила, жила, а потом померла.

– Как похоронили?

– Обыкновенно.

– Я не смог быть, - повинился.
– Но помню её.
– Поднял к лицу бутылку.
– Чтобы земля ей была пухом.

– Я тоже хочу шипучки, - и отобрал пойло для избранных.
– Переводишь продукт зазря.

– Зазря, деревня, - передразнил и вернулся к волнующей нас теме: Если все так, как базаришь, - задумался, - то у нас могут быть проблемы.

– Какие проблемы?
– хлебнул кислятины.
– У нас?

– Разные и всякие.

– То есть?

– Деньги - это деньги.

– Это мои деньги, - позволил заметить.
– Сто двадцать одна тысяча... и так далее... включая тридцать пять центов.

– Это наши бабки, родной, - многообещающе ухмыльнулся.
– Так, поскреб затылок, - как из говнища-то выход найти?

Я понял, что мой друг детства не желает говорить всю правду о сложившейся ситуации на ВБ. Я тяпнул шампанского и сделал вывод: мало денег - тебе плохо, много - у других голова болит.

– И потом, - заметил.
– Мы с Илюшей делали свой бизнес честно. На бирже есть на то документальные зарисовки.

– Ладно, живописец, - проговорил Сухой.
– Не болтай про Илюху. Ни-ко-му!

– Не буду.

– Я тебе, конечно, верю, но завтра проверю, - погрозил пальцем.
– Ты у нас известный завиральщик.

– Я - завиральщик?
– возмутился.

– Если все так, как говоришь, - не слушал меня, - то нашего дурика надо беречь, как зеницу ока.

– Зачем?
– не понял.

Василий Сухой потукал пальцем по моему лбу, как по кастрюле, и посоветовал подумать ночью. Прощаясь, заявил, чтобы мы ждали его к десяти утра.

– И без меня никуда, - заявил безапелляционным тоном.
– Если не хочешь без башки остаться.

– Вася, ты о чем?
– вскричал я.

– О наших делах, - ответил.
– Советую, - пошутил, - спать с топором.

Я выматерился в голос, когда полубандит убрался восвояси. Что же это делается, господа? Никакой возможности перевести дух. Такое впечатление, что государству выгодно перекрывать всем нам кислород, как на секретной субмарине, и держать впотьмах, чтобы мы чувствовали глубокую признательность оттого, что нам подают ломтями свежий воздух и разрешают жечь лучину.

Не любят у нас счастливых и удачных - не любят. Счастливчик раздражает всех своим вызывающим вольным обликом. А гениальный уникум вообще вызывает ненависть.

Что там говорил Сухой о нашем аутисте: беречь, как зеницу ока? Как зеницу ока?

Бог мой, конечно же! Мой криминальный приятель, узнав о феноменальной способности нашего общего друга, сразу предположил, что некто попытается взять под контроль дар Ильи Шепотинника. Он же - курица, скажем банально, но верно, несущая золотые яйца.

Еть` твою мать, Слава, мозги твои вовсе заплесневели, коль не в состоянии просчитать на ход вперед свои и чужие действия. Если Система возжелает взять в серьезный оборот нас, то никаких сомнений: от меня останется мокрое место, а Илюшу будут нещадно эксплуатировать, как верблюда в каракумских песках. Таковы реалии нашей бытия: побеждает сильнейший!

А кто у нас сильнейший? Верно - государство. Можно ли с ним сражаться на равных? Не знаю. Дедовский топор хил для этого.

Впрочем, нужны ли мы любимому государству? Оно большое, как айсберг в океане, а мы маленькие, как пингвинчики на нем. Мы находимся в разных мирах, и у каждого из нас свои интересы. Остается только надеяться, что эти интересы нигде не пересекутся.

Скорее, бои местного значения могут развернуться между группировками, желающими завладеть "золотым мальчиком". Именно этот ход нашей местечковой истории просчитал мой друг детства, а ныне криминальный авторитет. Авторитет? Ежели даже он занервничал, то у меня нет слов - одни междометия: в какое же я говно вляпался? Чувствую, в самое ароматное. Такое свойство моего вредоносного характера, и с этим ничего не поделаешь.

А-а-а, пошли все лесом, сказал себе, взяв в руки дедовский топор, любому недругу нить жизни перерублю. Мне терять нечего - не хочу более жить в нищете. Знаю, лучшая защита от неприятностей - это глубокая бедность. Но - довольно! Эта рабская мораль не для меня! Никаких компромиссов. Никаких сомнений. Никаких отступлений от своей выкристаллизованной мечты о миллионе.

"Миллион" для меня приобретает иной смысл - более высокий смысл, смею утверждать. Дело не в обладании бумагой с водными знаками. Дело в праве быть самим собой. Пафосен, как бывшая империя СССР? Возможно. Но это не самое плохое свойство моего характера. Дурно другое: я готов топором размозжить чопорный череп любому, кто встанет на моем пути. И никакой раскольниковой душевной маеты после испытывать не буду.

Поутру серебристая современная пролетка поджидала нас у подъезда. Право, не каждый день удостаиваешься такой высокой чести: использовать криминал в личных целях. О чем я и сказал Василию Сухому. Тот был свеж выбритым обличьем и сдержан в своих чувствах: