Шрифт:
* * *
Когда несчастный дочитал письмо,
Рыдая, целовать он стал письмо,
В безумии стеня, крича, вопя,
Он наземь падал, корчась и хрипя.
Когда же, наконец, он поборол
Безумья приступ и в себя пришел, —
Шапур калам для друга очинил,
Бумагу подал и сосуд чернил,
И сел Фархад и стал писать ответ —
Повествованье мук своих и бед…
Фархад письмо Шапуру передал,
Простился с ним — и снова зарыдал.
Шапур ушел. Бог весть каким путем
С письмом пробрался в крепость он потом.
Ширин взяла в смятении письмо,
Прочла в уединении письмо,
Высокой скорби страстные слова
Нам огласит дальнейшая глава.
ГЛАВА XLVI
ПИСЬМО ФАРХАДА К ШИРИН
* * *
Клянусь душой загубленной своей: Тебя назвать возлюбленной своей, Сердечным словом милая —и то Назвать я не осмелюсь ни за что! Да, я прослыл безумцем. Признаюсь, С безумьем прочен у любви союз. Но пери луноликая сама Свела меня, несчастного, с ума. И если б я, помешанный, в бреду Сказал такое слово на беду, То, да простится заблужденье мне, — Есть, как безумцу, снисхожденье мне. Да, я Меджнун, а ты моя Лейли, Моя недостижимая Лейли. Мне был приказ Лейли — и я пишу, Заочно перед ней в пыли — пишу. Ей, как Меджнун, всю душу изолью, Всю боль разлуки, муку всю мою. Не обо мне, однако, будет речь, — Нет, о твоих собаках будет речь… Как им живется? Сыты ли они? В покое ли, в тоске ль проводят дни? Глубокой ночью сон тревожа твой, Собравшись в круг и поднимая вой, О чем они так долго воют все? Не обо мне ль, пропавшем жалком псе? Когда, ворча, бросаются на кость, Какой мечтой себя приводят в злость? Не хочется ль полакомиться им Костлявым телом высохшим моим? Когда в долбленый камень бьются лбом, Чтоб вылизать глоток похлебки в нем, То знают ли, какие камни тут По темени меня все время бьют? Лакая воду, хоть один ли пес Поток моих соленых вспомнит слез? Когда на цепи их сажает псарь, Не мнится ль им, что он иранский царь? В ошейниках спеша к себе домой, Не думают ли про ошейник мой? Собачьи вопли их не унимай: Не о моей судьбе ль их злобный лай? О, если б на ночь вместе с ними мог Склонить я голову на твой порог!.. Мне там дороже всех была одна: Была, как я, измучена, больна И, словно бы стыдясь других собак, На морду уши свешивала так, Что покрывалом из больших ушей Скрывала морду от чужих очей. Весь выпирал ее спинной хребет, Подобный узловатой нити бед. Не только защищаться не могла, — Свой хвост она едва уж волокла. Была она вся в язвах, и ее Терзали мухи, словно воронье. Ей — от коросты, от увечных ран, Мне мука суждена сердечных ран. Быть может, и неведомо тебе, Она была так предана тебе: Ни на кого не поднимала глаз, Но четырех ей мало было глаз, [69] Когда ты проходила через двор, Ей подарив случайный, беглый взор. Хоть в этом с ней соревновались мы, Друзьями все же оставались мы. Чем больше был, чем дольше был я с ней, Тем обнаруживал я все ясней В ней свойства человечности. Поверь, Что человечности не чужд и зверь! Была она великодушна… Да! Переступив порог твой иногда, В своей собачьей радости, она Ко мне бывала жалости полна. Так иногда, при виде бедняка, У богача раскроется рука. Нет! Мы дружили. Помню, и не раз, Я плачу — слезы у нее из глаз… Что с ней теперь? Я мысли не снесу, Что так же тяжко ей, как мне здесь, псу. Все так же ль носит в сердце, как недуг, Воспоминанье обо мне мой друг? Ах, может ли она в себе найти Остаток сил — на твой порог всползти? А если хватит сил, — о боже! — пусть Поймет она мою, собачью, грусть!.. Но, беспокоясь о ее судьбе, Осмелюсь ли спросить я о тебе? Когда свое писала ты письмо, Из жемчугов низала ты письмо, И столько чистых, звонких в нем монет, Чистейших чувств, что им и счета нет! Но чем отвечу я на это все? Вот — сердца звонкая монета. Все! А сердцем я пожертвовать готов За буковку твоих бесценных слов… Ты пишешь, как страдаешь за меня; Жжет эта весть меня сильней огня, Пусть тысячи умрут, подобных мне, — Мы — прах. О чем скорбеть моей луне? Ты пишешь, что, в страданьях закалясь, Живешь, судьбы ударов не боясь, Что ты окрепла в горе, что с горой Ты справиться могла бы, как герой… А я… какой же подвиг совершу, Когда уже едва-едва дышу? Я слабосильный, жалкий муравей, В моих глазах кусок веревки — змей, Дорожный камень для меня — гора. О мощь моя! Прошла твоя пора!.. Могуч я лишь мечтаньем о тебе, Душа сыта страданьем по тебе. Но сколько б сил в любви ни черпал я, Дракона превращает в муравья Такая страсть, — и если будет он Растоптан ею, — вот любви закон!.. Другая весть от луноликой мне: Из-за ее большой любви ко мне Ее страна, и трон, и весь народ В руках врага и что не счесть невзгод; Что в крепости, в горах заточены, И вы с Михин-Бану обречены… Как тяжко сердцу внять таким словам! Чем вас утешить, чем помочь мне вам? Ни сил я, ни отваги не найду, Но слово на бумаге я найду: Когда судьба обрушит свой кулак, Ты перед ней покорной жертвой ляг! Я знаю, как угнетена страна, Которая врагом покорена, Я знаю участь подданных твоих. Сочти меня ничтожнейшим из них, — Те бедствия, что грозный небосвод Обрушил на тебя, на твой народ, Столь велики, что не могу дерзнуть Сказать, что я страдал когда-нибудь. Но если скажешь: «Поделом ему! А нам возмездье неба почему?!» — То жертвой искупленья хоть сейчас Душа моя готова стать за вас!.. Кто я и что в твоих глазах теперь? Я на твоем пути лишь прах теперь! Но не всегда я прахом низким был, — Имел я дом и дорог близким был, И родину имел и царский сан, — Ведь мой отец китайский был хакан! Венец его над головой моей, Престол его был под ногой моей; Двенадцать тысяч городов в стране Повиновались и ему и мне. Была большая свита, войска тьма И роскошь, всех сводившая с ума. Однако же, когда издалека Напали на меня любви войска (Не самого явления любви, — Нет, лишь воображения любви!), — Я стал несчастным, и в несчастье том Был вынужден покинуть отчий дом И разлучиться с царством и страной. И все рабы и знать страны родной — Весь мой Китай тьмутысячный рыдал, Когда я край отчизны покидал. Я облачил в печаль отца и мать, Чтоб им ее до гроба не снимать. Их небосвод осиротил в тот день, Меня же в прах он превратил в тот день! Но раз любовь природою моей Была уже во тьме предвечных дней — И на страданье обречен я был, Когда еще и не рожден я был, — То на кого поднять упрека меч? И не себя ль на кару мне обречь? Подобных мне хоть сто, хоть сто раз сто, И тысячи Хосровов грозных — что Перед судьбой всесильною? Рабы! Нет, не рабы, — пылинки для судьбы! Я ослабел… Уже едва-едва Держу калам и вывожу слова. Я много знал, но, разум потеряв, Стал неучем, все разом потеряв. Все знанья стали кучей слов пустых, Но вот уже я путаюсь и в них. Последних мыслей свет в мозгу темня, Сознанье покидает вновь меня. Уже пишу, не зная, что пишу… Простить меня, безумного, прошу. Прогулку завершает мой калам… Да завершится все на благо вам!» 69
Но четырех ей мало было глаз. — Четырехглазой называется собака с пятнами над глазами. Выражение «смотреть в четыре глаза» значит — нетерпеливо всматриваться.
* * *
Ширин письмо читала, возбудясь, То вскакивая, то опять садясь; То — в горе сгорбит, как старуха, стан, То распрямит, воспрянув духом, стан; То плачет от тоски по нем, то вдруг От счастья плачет: «Жив он, жив мой друг!» Потом с многожеланным тем письмом Она к Михин-Бану вернулась в дом, И обе, радуясь и плача там, Вели свой разговор горячий там. Михин-Бану, Шапура обласкав, Ему большие почести воздав, Просила, чтоб Шапур поведал им, Как встретился он с другом дорогим, Обрадовался ли письму Фархад, Что на словах сказал ему Фархад… О весть надежды! Как ты хороша В тот час, когда отчаялась душа! Яви мне, боже, чудеса твои: Вложи в основу жизни Навои, Когда бы ни отчаивался он, Надежды оживляющей закон!.. * * *
Вина мне, кравчий! И не отрезвляй! Надежду потерять не заставляй. Моя надежда и твоя слиты: Чего достигну я, достигнешь ты. Миниатюра из рукописи XV в.
«Фархад и Ширин»
ГЛАВА XLVII
ШАПУР ПОПАДАЕТ В РУКИ ХОСРОВА
Засады на путях к Селасилю.
Шапур схвачен.
Хосров читает очередное письмо Ширин к Фархаду.
Новый совет Бузург-Умида
ГЛАВА XLVIII
КОЛДУНЬЯ ОБМАНЫВАЕТ ФАРХАДА
Мнимая отшельница. Клевета на Михин-Бану.
Ложная весть о самоубийстве Ширин
ГЛАВА XLIX
СМЕРТЬ ФАРХАДА
Приступ безумия.
Фархад падает на камни и разбивается.
Прощание с жизнью.
Фархад передает ветерку свои предсмертные просьбы.
Последний вздох.
Скорбь и гнев животных и зверей
Перо, в одежду скорби облачась, О скорби повествует в этот час.* * *
Степей небытия добычей став, Так от меча коварства пострадав, Фархад был ранен в сердце, нет, оно Все было пополам рассечено! Он, ослабев, упал. Пытался встать, Но, приподнявшись, падал он опять, Не видя ничего перед собой, На светлый мир глядел он, как слепой. На жестком камне лежа, он вопил, И в судорогах позвонки дробил. И так он бился в твердый камень лбом, — Чуть камень не разбил на месте том! Струил потоки слез в последний раз Он из своих уже незрячих глаз. С несчетных ран повязки он срывал, Весь хлопок в алой краске посрывал, И хлопок алый разбросал вокруг — Смотри: тюльпаны испещрили луг! Кричал он, раны обнажая: «Вот — Откройся жизни выход, смерти — вход!» Его терзала смертная тоска, И покидали сил живых войска. Огня его печали черный дым Клубился тучей бедствия над ним, И туча, как Меджнун, скорбя о нем, Сама кровавым плакала дождем. Он весь в кровоточащих ранах был, Как если бы весь в розах рдяных был. Кровь капала на камни вкруг него, Алела лепестками вкруг него, Как осыпь роз… Нет, вид кровавых брызг Был россыпью пурпурных жгучих искр! Фархад кричал: «О смерть моя, приди! О небо золотое, пощади! Разбей мне голову скорей, — она Мне ни на что отныне не нужна! В мои глаза вонзи свое копье, — Смотреть им не придется на нее! Язык мне отсеки своим мечом, — С кем говорить я буду и о чем? Дыханья моего заткни трубу, — О ком вздыхать, когда Ширин в гробу? Переломай мне ноги, — все равно Ходить к Ширин уже не суждено. Нет, жизни вновь не разжигай во мне: Я не согласен снова жить в огне! Одним ударом грудь мне рассеки, И сердце вынь и разруби в куски! Отныне с ним уже не связан я! Отдай меня во власть небытия!.. Делила горе ты со мной, любовь, — Свою тебе я завещаю кровь! Печаль разлуки! Бог — судья тебе: Ты все взяла, все отдал я тебе. Теперь меня на волю отпусти — Дай плоти в прах рассыпаться, — прости! О слезы! Вы лицо мое сожгли, — Спасибо: сделали вы, что могли. Взяв душу у меня, о ты, мой вздох, Вручи ее моей любимой, вздох!..» Со степью он прощался: «Степь, о степь С меня уже упала жизни цепь! Себя ты распростерла вширь и вдаль, Чтоб убегал скорбящий в мире вдаль. Страдальцев друг, отверженных оплот! Тебе доставил много я хлопот. Твой день, бывало, в ночь я превращал, Так пыль вздымал и небо омрачал. Тебя избороздил следами я, Всю затопил тебя слезами я. Прости, — страдала часто от меня, — Избавишься сейчас ты от меня!..» Степь огорчилась, ворот разодрав, Посыпав черным прахом зелень трав. Горе Фархад свой посылал привет: «Уперся в небо мощный твой хребет. Приют больным — подножие твое, Но сердце как тревожил я твое! Как мучила тебя моя кирка, Но ты, могучая, была кротка! За что навлек я на тебя позор, Зачем с тобой завел неправый спор? Я был жесток, а ты была добра. В мой смертный час прости меня, гора!..» И, гору опечалив до глубин, Гранит ее он превратил в рубин. И, руки простирая в небосвод, Взывал он: «Умираю, небосвод! Грабитель, притеснитель мой, внемли! В последний раз кричу тебе с земли: Хотя насилье, гнет — обычай твой, А я был предан верности святой; Хотя всю жизнь меня ты угнетал, — Прости, — и сам ты от меня страдал! Пыль я вздымал — и ты был запылен, Был вздохами моими опален, А скорби дым, которым я дымил, Сиянье солнца твоего затмил. Не золото вся россыпь звезд твоих — То искры от костра скорбей моих. Еще один, последний вздох издам — И завершится счет твоим звездам. А от меня не станет и следа, Мой прах развеет ветром — не беда! Но если плоть и превратится в прах, Чтоб мелкой пылью странствовать в мирах, Пусть эта пыль тебя не огорчит И помыслов твоих не омрачит. Иль лучше так: раз я с земли исчез, Пускай сотрусь и в памяти небес!..» А небосвод над ним уже пылал, И тот огонь в его душе пылал, И стал бродить в тоске смертельной он, Предсмертною печалью угнетен. И на свою кирку направил взгляд И, с ней прощаясь, так сказал Фархад: «О ты, моя помощница в труде, Моя рабыня и мой друг в нужде! Я и тебе доставил много мук, Не выпуская день и ночь из рук. Я с двух концов испытывал тебя, Тобой гранит и так и так долбя. Страдала ты, но как тверда была, Как ты вынослива всегда была! И за тебя болит душа моя, Многострадальная тиша моя! Простите гнет мой! Я отныне вам Свободу и покой навеки дам!..» И застонали тут кирка с тишой, Как люди стонут от беды большой, И головами бились о гранит: «Скал не рубить нам, не тесать нам плит!» Как дети за кушак отцовский, так Они цеплялись за его кушак И плакали: «В долине и в горах Все рассечем — уйдем с тобою в прах!..» * * *
Летела птица ль, проходил ли зверь — Фархад к ним слово обращал теперь: «Товарищи мои, мои друзья! Навеки с вами разлучаюсь я. Как братьев, как единоверцев, вас Я так любил, любил всем сердцем вас! Предательство, двуличье, ханжество — Вот вечное людское естество. Вы прямодушны, честны все, верны, Природой из любви сотворены. Сдружились вы в скитаниях со мной, Братались вы в страданиях со мной. Разлуки боль с родной страною мне В чужой вы облегчали стороне. Родных вы заменяли мне, друзей, Вы были свитой преданной моей. Куда бы я ни направлял стопы, Не уклонялись вы с моей тропы. И сколько ни стонал, ни плакал я, Ни разу не видал, однако, я, Чтоб тяготился кто-нибудь из вас Моей тоской докучливой хоть раз. Обязан всем вам очень многим я, Четвероногие мои друзья! И вам, пернатым, кто в палящий зной Крылатым кровом реял надо мной, Всем вам я благодарность приношу, У всех у вас прощения прошу!..» Он горькими слезами залился, А звери, возвышая голоса, Завыли, ущемленные тоской, Но без притворства, не как род людской! Так непритворно люди, может быть, В день воскресенья мертвых будут выть… Когда зверям он высказал хвалу, То смертный час пустил в него стрелу. Он видел, что его конец пришел, — Теперь на ум ему отец пришел.