Шрифт:
Поднимается густой туман, ничего впереди не видно.
Что за крик?
Нет, это кричат кулики.
Наконец мы вступаем в Э. На ночь мы запираем ведьму в Львиной яме — тюремной башне. Следующая ночь в подземелье замка Арк.
Еще день.
Мы едем старой римской дорогой — Дорогой фей. Ведьма, совсем замученная, сидит смирнёхонько, повисла на своих веревках. Видать, закоченела до костей в своем коротеньком красно-зеленом шелковом плаще. Ведь ее поймали в Компьене летом, в летней одежде. Плащ от снега совсем промок, хоть выжимай, и липнет к телу. А ночами в сырых камнях темниц тоже не пришлось ей отогреться.
Мне становится жалко ведьму. Но я сейчас же спохватываюсь. Жалеть ведьм — это большой грех.
Теперь уже недолго.
В самую ночь под рождество мы въезжаем в Руан.
Глава шестая
ГОВОРИТ ПЬЕР КОШОН
Я — Пьер Кошон, епископ Бовэ, канцлер королевы Англии, ректор Парижского университета.
И теперь, когда Жанна в руках англичан и надежно заключена в башне руанского замка, мне предстоит судить ее и, взвесив все показания, по справедливости постановить, от добра она или от зла.
Но что такое добро и что такое зло?
Есть истинные пророки, слышавшие голос бога, и лжепророки, слышавшие голос дьявола.
Как их различить?
Лишь по тому, что они нам вещают и каковы последствия их вестей, потому что сказано в священном писании: «Не бывает дурных плодов от доброго древа».
Когда в Пуатье пытались установить истину, присутствовавший там ученый богослов, вершина познаний в подобных делах, епископ Жан Жерсон, постановил, что она девушка разумная и набожная. Повинуясь своим голосам, Жанна освободила Орлеан и короновала дофина — это добро для арманьяков. Но для англичан это зло.
Чашки весов равны и не колеблются, но я бросаю на них еще одну крупинку зла, того зла, которое она причинила мне.
Она взяла Бовэ, и я потерял свое епископство и доходы города Суассон. Она лишила меня доходов Компьена, находившегося под моей духовной властью. Из-за нее потерял я деньги и власть. И это плохо. Это зло.
Чашка весов клонится, клонится. И без суда могу я осудить Жанну по всей моей справедливости.
Но мое решение должно быть убедительно для всех людей и на все времена. Чтобы опозорило Жанну и ее короля в глазах всего света, и никто уже не смел поклоняться ей, и верить ей, и коронация стала бы кощунством и недействительна.
И, чтобы все это так и стало, я начинаю торжественный процесс осуждения и выбираю состав суда. В него входят инквизитор и сорок епископов, аббатов и докторов церковного права.
Герцог Бедфорд, регент Франции, поручая мне ведение процесса, выразил сомнение, удастся ли мне доказать виновность Жанны. Я улыбнулся — у меня были свои основания отомстить ей — и я сказал:
— Не беспокойтесь. Это будет прекрасный процесс.
Благодарный, он вручил мне на расходы более ста тысяч золотом, и я расписался в их получении.
Он это знал, и я знаю, что этот процесс противозаконен. Жанна взята в плен в бою и с оружием в руках. По закону надлежит отпустить ее за выкуп или держать в плену бесконечно. Но нельзя судить и нельзя присуждать к казни.
Я продал закон, и англичане купили его.
Что со мной? Я вдруг спохватываюсь, что, пока я все это обдумывал, я сидел в моем кресле сгорбившись, опираясь локтями на колени, подперев ладонями щеки, и мой язык, высунувшись изо рта, облизывал губы. Небесные святые, помогите мне! Точь-в-точь так же сидит на высоком парапете в соборе Парижской богоматери каменный, неподвижный отец лжи и источник зла — дьявол...
И вот начинается процесс, и Жанну вводят в залу суда. Её стриженые волосы отросли и падают ей на глаза. Её лицо не умыто — ведь я распорядился, чтобы воды ей едва хватало утолить жажду. Её одежда, недавно богатая и яркая, запачкалась и истерта цепями. Но она не смущена своим видом, она движется прямая и гордая, будто особа королевской крови. Её цепи звенят по каменным плитам пола, а она приближается, высоко подняв голову,— рыцарь без страха и упрека.
На мгновение мной овладевает холодный страх, будто весь мир упрекает меня и до скончания веков мое имя будет проклято.
Но тотчас все мое существо наполняется бурным весельем. Такое я чувствовал, когда еще мальчишкой случалось мне драться. Мой противник шел на меня, засучив рукава и сжав кулаки, здоровенный, сильный, выше меня на голову, а я знал, что сейчас подставлю ему подножку и он шлепнется лицом на камни и в кровь расквасит нос.
Я нагибаюсь вперед и с улыбкой, ласково спрашиваю: